We'll be fine

Уэнсдей лежала на холодном полу. Шедевр готической архитектуры окружал ее, но она не могла наслаждаться им. Жгучая, тянущая боль нарастала в животе. Это был не первый раз, когда она чувствовала покалывание, но теперь все было по-другому. Все огни погасли. Кругом темнота и тишина. Гуди не приходит. Ничего не говорит. Уэнсдей даже не чувствует ее. — Предательница, — прошептала она в тишину склепа. В общем, склеп — не самое худшее место, где можно умереть и навсегда остаться ненайденным. Уэнсдей никогда не была оптимистом; она сомневалась, что после всей резни, которую устроит Крэкстоун, останется кто-нибудь, кому небезразличны ее поиски. Ощущение смерти, ползущей во мраке, совсем не то, что ожидала Уэнсдей: здесь нет банальных образов, в которых ее мозг, кричащий в агонии умирания, покажет ей всю ее жизнь. Нет никакого глубинного осознания прошедшей жизни, и самое странное, что нет никакого страха. То немногое, что чувствовала Уэнсдей, было обидой, гневом, жаждой мести. И все это было направлено против Крэкстоуна и его психопатической правнучки. Уэнсдей действительно хотела, чтобы она могла пойти за ними и медленно убить их. Она продолжала лежать на холодном камне с закрытыми глазами. Она не боялась смерти, но ждать ее стало утомительно. И как-то одиноко. Она одиночка. Но одно дело быть игроком "один против всех", и совсем другое — в итоге остаться никем. Наконец она услышала призрачные шаги. Как будто они пришли из-под воды. А, может быть, все было наоборот, как будто Уэнсдей находилась под водой, а ее жнец ковылял по гнилому причалу. Не важно… — Уэнсдей! Она открыла глаза. Этот голос явно не принадлежал Смерти. Ксавьер опустился на колени рядом с ней. Уэнсдей довольно долго смотрела на него с изумлением. — О, Боже мой! Ты… ты в порядке? Сильно болит? — Не так сильно, как хотелось бы. Он сделал попытку улыбнуться; это не выходило хорошо. Его рука коснулась ее челки, убирая потные волосы с ее лица. Рана на ее лбу вспыхнула от боли, когда он дотронулся до нее. — Что ты здесь делаешь? Это сон? Предварительная галлюцинация? — Шериф оставил меня в машине. Выбраться было несложно. Он не дал ей никаких дальнейших объяснений. Ксавье снял джинсовую куртку и посмотрел на Уэнсдей с извиняющимся взглядом. Он прижал свою куртку к ране на ее животе, стараясь не коснуться торчащего ножа. — Так лучше? — Уэнсдей услышала слезы в его голосе. Его теплые пальцы коснулись ее, холодных и онемевших. Он помог ей задержать рану, и, возможно, кровь замедлилась. Уэнсдей наблюдала, как он осматривает ее с головы до ног, его волосы прилипли к лицу, и он злобно убрал их. Ксавье был явно гораздо более обеспокоен, чем она, и это было почти забавно. Она видела панику в его глазах. Даже в тусклом свете они были яркими: темно-зеленый цвет темнел с каждой секундой, пока он поддавался страху. Его радужки были похожи на морское дно во время шторма. Глубокие и темные глубины океана его души тонули ее. — У тебя красивые глаза, — пробормотала она, сама того не осознавая. Ксавьер замер, а потом отшатнулся от нее, как будто она начала разлагаться прямо под его ладонями. — Надо звать на помощь! Он вскочил на ноги и собирался бежать. Уэнсдей собралась с силами и закричала. — Стой! Крэкстоун там! Он собирается убить тебя! Ксавьер остановился, повернулся к ней, и Уэнсдей увидела, как эмоции борются на его лице, потном и измученном. Тревога, страх и гнев охватили его. Он хотел остаться с ней, но не хотел просто ждать. А чего собственно было ждать? Ее смерть? — Но ты… — он замолчал, не в силах признать очевидное, — ранена. — Умираю, — поправила она его несчастным голосом. Как будто она жаловалась на пенку в своем кофе, а не на собственную неминуемую смерть. — Нет, — его голос был чуть громче шепота; если бы не мертвая тишина вокруг него, Уэнсдей не услышала бы. — Нет, это не умираешь. Там шериф, я его позову. — Он уже мертв. — Откуда ты знаешь? — Я просто знаю. — Ты не можешь этого знать. В Уэнсдей нарастало раздражение. У него закружилась голова. — Ксавьер! — яростно зарычала она. — Да? — он снова сел рядом с ней, обеспокоенный. — Тебе больно? — Нет. Просто… — Уэнсдей, нужно, чтобы кто-нибудь помог тебе. Ты не можешь ждать. — Я уже умираю, Ксавьер. Это бесполезно. — Еще есть время. — Нет, нет! Весь мир трясся, как рябь на поверхности воды. Голова Уэнсдей, прислоненная к стене, склонилась набок. Ее шея пульсировала болью от растяжения связок. Внезапно что-то коснулось ее виска. Затем ее голова вернулась в исходное положение. — Будь осторожна, пожалуйста. Ты не должна двигаться. — Я знаю! Она попыталась дышать. Это было больно. В плохом смысле. — Чем могу помочь? Уэнсдей не могла устоять перед искушением взглянуть на него. Ксавье сидел рядом с ней, его рука держала ее голову, чтобы она не упала снова. Уэнсдей заметила у него круги под глазами и синяк на нижней губе. Уэнсдей всегда спокойно относилась к смерти. Смерть иллюзорна как момент человеческого существования. Эпикур сказал: «Смерть для нас ничто. Когда мы существуем, смерти нет, а когда смерть существует, нас нет». И Уэнсдей была согласна и никогда не боялась того, что неизбежно произойдет. Но теперь ее охватил страх. Не смерть, нет. Прямо сейчас она боялась того, что обожала всю свою жизнь. Одиночество. — Ты можешь просто… посидеть со мной? — Я… — он нахмурился, — ты просишь меня смотреть, как ты умираешь? — Нет, я прошу тебя подождать со мной для помощи. Она попыталась придать своему голосу некоторую искренность, но усталость добавила в ее тон сарказма и гнева. Понятно, что никакой помощи она не получит. — Нет. Я пойду… Она была злая. Ее тошнило, кружилась голова, болели все кости, а живот был похож на черную дыру, которая засасывала все ее кишки в отвратительный водовород предсмертных судорог. Она просто хотела… Ксавьер здесь. Глядел на нее, а она смотрела на него. И почему-то она чувствовала себя спокойно. Когда она смотрела на него, в ней вспыхивали огни интереса, а в животе зачесалось. Как будто у нее были глисты. Это было приятно, но унизительно, потому что она знала причину. Она чувствовала что-то похожее и с Тайлером, но с ним было легче. Он не был ее подозреваемым. Он был экспериментом, который она была готова провалить и забыть о нем. Просто мальчик. Просто еще одна неудачная попытка с ее стороны быть «нормальной», вызванная неустойчивым умом из-за лишения сна и переживания того, что она наблюдала в других. Что ж, эксперимент провалился. Уэнсдей не хотела становиться тем, что она видела в глупых фильмах или наблюдала вокруг себя. Ее одноклассники сходят с ума от полового созревания и не знают, что с этим делать. Она не собиралась превращаться в писклявую истеричку, которая вешается на всех, кто обращает на нее внимание. Но она не могла игнорировать и свои чувства. Даже если бы она попыталась. Легче было убежать и забыть или сделать вид, что забыла. Уэнсдей хотела подождать. Ее растущие, как снежный ком, чувства к Ксавьеру мучили ее и мешали сосредоточиться на поставленной задаче. Что ж, она все равно была неудачницей, так что она могла отступить от спасения академии. Она хотела разобраться с Ксавьером, когда спасла бы всех, но теперь она понимает, что этого не произойдет. — Ксавьер, пожалуйста, останься со мной. То ли ее голос, проникнутый постыдным отчаянием, то ли мольба на ее лице заставили его замереть. Он словно окаменел, став одним из тех произведений искусства, которые создал сам. — Пожалуйста… Он повиновался. Он приблизился к ней и неуверенно поднял руки. — Могу я? — Да я и так мало что чувствую. Он скривился, как будто ее слова ранили его физически. Уэнсдей не солгала, когда сказала, что чувствительность ее тела снизилась. Все ее ощущения были сосредоточены на ране и на том, как кровь покидала ее тело. Но когда Ксавьер коснулся ее шеи сзади и притянул к себе, она задрожала. — Было больно? Прости, прости… — Нет. Ничего. Он нежно коснулся ее талии и притянул ближе. Она почувствовала головокружение и закрыла глаза. Когда ей стало лучше, Ксавьер сел, прислонившись к стене, обнял ее за плечи и прижал к своей груди. — Если ты умрешь, — хрупкость его шепота причинила ей боль больше, чем нож, воткнутый в тонкую кишку, и Уэнсдей нахмурилась, — если ты… О, Боже. — Мы будем ждать помощи. Она не могла поверить в то, что говорила, и не знала, почему утешает Ксавьера. Почему-то она хотела его утешить. Может быть, это было потому, что она чувствовала себя виноватой перед ним. Ей хотелось что-то сделать для него. Уэнсдей чувствовала, как бьется его сердце, и это успокаивало. Это отвлекло ее от мысли о том, что прямо сейчас сумасшедший зомби-проповедник отправился устраивать резню в ее школе. — Разве ты не в тюрьме? — спросила она. — О, да, — вяло ответил Ксавьер, выглядя усталым. — Я не… Я думала, что ты монстр. — Конечно, ты думала, — он не мог скрыть своего гнева. — Я хотела остановить тебя… ну, монстра. — Все для блага других, да? — Ксавье, — предупреждающе сказала Уэнсдей. — Давай, Уэнсдей. Мы оба знаем, что ты просто хотела выиграть игру, которую начала сама. Уэнсдей хотела сделать ставку. Чтобы оправдать себя. Не признаваться даже самой себе, что все это расследование было лишь потешением ее собственной гордости. Желание сделать что-то глобальное, то, что никто другой не смог бы сделать. Чтобы сделать что-то большое… — Ты прав, — это было не так трудно, как она думала, будет сказать. — Я эгоистка. И это, — она ​​взглянула на нож, — это моя вина. Прости. — За что именно? За то, что не верила мне? Хотя я всегда верил тебе, Уэнсдей, и всегда был на твоей стороне. Или, может быть, за то, что меня обвинила в убийстве? Уэнсдей увидела, как его глаза загорелись, а его пальцы сильно сжали ее плечо. Не произвольно, но боль была более чем ощутимой. Но она не остановила его. Он заслужил высказаться. И она заслужила, чтобы он злился на нее. — А может, за то, что использовала меня, чтобы сблизиться с монстром? Может, за то, что попирала мои чувства, зная о них. Может, за то, что знала, как я отношусь к тебе, и знала, что ты посадила меня в тюрьму, ты пришла в мою камеру, чтобы поиздеваться надо мной и попросить о помощи! — почти закричал он. — О нет, я знаю! За все то время, что ты меня использовала… — Да. За все. Прошу прощения за все вышеперечисленное. Она была серьезна, но Ксавьер ей не поверил. Он нахмурился, глядя на противоположную стену. — И за то, как я винила тебя за то, что ты всегда был рядом со мной. Ты спас меня тогда от падающей горгульи, и ты пришел на помощь, когда мы с Энид застряли в том доме… Ты всегда был рядом со мной. Поддерживал меня и верил мне, когда другие думали, что я сумасшедшая. Ты всегда помогал мне… и я… Теперь я понимаю, что ты чувствовал. Он молчал и тяжело дышал. — Я думала об этом. Много. Когда я узнала о Хайде, — она сделала паузу, — ну, ты знаешь, как я узнала, — он недовольно фыркнул, — и я подумала о тебе. О том, что я сделала с тобой. Да, я все еще хотела поймать монстра и все такое. Но потом, когда я увидела тебя в тюрьме и то, что ты мне сказал… Это заставило меня задуматься. И я поняла, что ошибалась. Чувства смешались в ее голове. Она не понимала, боялась она или нет. И был ли это страх смерти или что-то еще. — Да. И у тебя есть полное право ненавидеть меня. Теперь Ксавье оставит ее. Раскрой его пальцы, и его тепло покинет ее. Она останется лежать на холодном полу, истекая кровью одна. Как всегда хотела. Это то, ради чего она работала. — Все умирают в одиночестве, — пришло ей в голову. Ее собственные слова, которые она сказала Энид в минуту слабости. Как она не утешила ее. Как Уэнсдей не поняла. Смущение нахлынуло на нее новой волной. Это то самое околосмертное осознание? Такое ощущение, что плавится на медленном огне. — Я не могу, — прошептал Ксавьер. Уэнсдей посмотрела на него так, будто впервые. Лицо его приняло такое серьезное выражение, что ей стало не по себе. Но, несмотря на нахмуренный лоб, плотно сжатые губы и вид, как будто он подрался с лисой и проиграл, Ксавьер вселил в нее такое спокойствие, как будто она уже умерла. Блаженная легкость и трепет между ее ребрами пленили ее так же, как и его влажные глаза. — Я не могу тебя ненавидеть. Я пытался. Много раз. После бала. После того, как ты отвергла меня в студии и просто ушла, ничего не сказав. После того, как ты обвинила меня в убийстве. Сердце билось во мне, пока я сидел в тюрьме из-за тебя. — Извини, — выпалила она. Если бы Уэнсдей не была на пороге смерти, если бы она не теряла кровь чуть медленнее, чем ее способность трезво мыслить, она бы возражала. Она обвиняла его в подозрительном поведении, она обвиняла его в одержимости. Она будет винить кого угодно, кроме себя. Но она истекала кровью в объятиях парня, ради которого обещала себе избегать. Ощущение было давно. Она знала, что это было, но боялась признаться в этом самой себе. Подростковые влюбленности редко заканчиваются хорошо, и очень редко они вообще имеют смысл. Подростков просто мучает прилив гормонов, за которым они покорно следуют. Уэнсдей думала, что она была лучше, чем это. Умнее. Более сознательной. Но теперь, когда она лежит в объятиях того, кого боялась назвать другом, и рушится, как святые мощи в старой церкви, она больше не может так думать. Если это ее последние минуты, почему она не может позволить себе быть честной с собой? Ведь ее холодная манера поведения, отстраненность и жестокость были инструментами выживания, как шипы ядовитой рыбы. Но, когда смерть уже рисует лезвие косы над ее головой, Уэнсдей сомневается, что это имеет смысл. — Когда мы с Тайлером поцеловались… — она ​​услышала, как он резко вдохнул через нос, — что-то было не так. И это не было то, что я осознала, что он Хайд. Я поняла, что он не тот, кого я хотела поцеловать. Их глаза встретились, и лезвия их взглядов выпустили искру, которая упала на сухую траву их взаимной привязанности и воспламенилась. — И… — он кашлянул, — А ч-кого ты… хотела… пп-поцеловать? Его неуверенность и та нотка надежды упали, как глыба льда на сковороду ее души. — Тебя, Ксавьер. Даже в темноте склепа и мягком тусклом свете полной луны Уэнсдей увидела, как его губы растянулись в застенчивой, смущенной улыбке. Его рука на ее ране была такой же нежной, как и прежде, но теперь она словно начала распространять отрезвляющее тепло. — Я поняла, что мои чувства к тебе сложнее, чем интерес или даже… симпатия. Уэнсдей собиралась продолжить, когда ее пронзила боль. Как будто ее переехал поезд. Это было приятно, но не настолько, чтобы не закричать. — Уэнсдей! — воскликнул Ксавьер. — Что случилось? — Я не знаю, — она попыталась вдохнуть, но не смогла. Ее охватил кашель. Горло горело, а глаза слезились. — Боже. Боже. Боже, нет. Ксавье поднял голову настолько, что у нее изо рта пошла кровь. Красная жидкость капала с ее губ на подбородок и впитывалась в толстовку Ксавьера. — Уэнсдей? Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста… О Боже… Пожалуйста… Он явно был в бреду, он был в панике, обхватывая руками ее тело и каким-то чудом притягивая ее к себе, не касаясь рукояти ножа, торчащего из ее тела. И он обнял ее так крепко, как будто это могло чем-то помочь. Уэнсдей почувствовала, какой крошечной она была в его объятиях. Несмотря на то, что он выглядел хрупким из-за своей худобы, он был сильным, и она чувствовала себя в безопасности в его объятиях. — Пожалуйста, не… не умирай. Потерпи еще немного. Помощь скоро придет. — Ксавье, — прошептала Уэнсдей, но не заметил, продолжая бормотать ей в волосы. — Тебе помогут. Все будет хорошо. — Ксавье… — Нет, не напрягайся. — Никто не придет. Я умираю. Его рука на ее шее похолодела, все его тело напряглось. Но Уэнсдей не думала об этом; она эгоистично наслаждалась его запахом, изо всех сил стараясь не обращать внимания на металлический запах крови. Смесь пота и масляной краски и чая. — Нет. Они придут. Они будут искать нас. — Ксавьер… — она ​​замолчала с судорогой в легких. Уэнсдей хотела бы, чтобы она могла сказать то, что было у нее на языке в тот момент, когда она увидела его прикованным цепями в тюрьме. Когда его слова и взгляд отрезвили ее. Когда понимание обрушилось на нее лавиной сильного снега. — Ксавье? — Да? Что такое? — Наверное, я… — злость на себя за жалкий взгляд, который она бросила на его руки, разъедала ей живот, — я думаю… Она сильнее старого ножа. И большая потеря крови. — Тебе больно, перестань, — прошептал он. — Пожалуйста. Боль не является достаточным препятствием для ее воли. — Кажется, ты мне нравишься. Она почувствовала, как загорелись уши, и сквозь презрение к самой себе просочился стыд. Она чувствовала себя чертовой Джульеттой. Отвратительно. Ксавьер расхохотался почти истерически, его дыхание щекотало ей шею. Его губы небрежно коснулись ее кожи, когда он сказал: — Ты сказала это от отчаяния? — Я не вру тебе, — Уэнсдей закрыла глаза, сосредоточившись на том, как его пальцы ласкают ее живот, филигранно обвивая рану. — Я не хотела в этом признаваться. — Я настолько противен тебе? — Не в этом дело. Ты… Я боялась. Любовь для слабаков и все такое. — Но ты не боялась целовать Тайлера. — Мне он не нравится. Я просто хотела попробовать. Она протянула к нему руки, ее мускулы протестовали, когда она обвила руками его плечи, вцепившись окровавленными пальцами в его толстовку. Его тело цеплялось за ее прикосновения, и она радовалась, как в свой десятый день рождения, когда ее посадили на электрический стул. — Я хотела, чтобы это был ты, но я не признавалась себе в этом. Наверное, поэтому я так зациклилась на тебе, когда искала монстра. Они продолжали прижиматься друг к другу настолько близко, насколько позволяла ее рана, словно пытаясь слиться воедино. — Значит, ты назвала меня серийным убийцей, потому что хотела моего внимания? — Если подумать об этом сейчас, я хотела провести с тобой время. — Ты могла бы просто пригласить меня на свидание. Ксавье все еще прижимал куртку к ее ране, и Уэнсдей начала задаваться вопросом, есть ли смысл продолжать это делать. Но он делал это так нежно, что она нашла в этом еще один повод прикоснуться к нему. Она положила свою ладонь на его окровавленную руку. И вот он сломался. Она не могла видеть его лица, но как будто чувствовала его страдания. И это было мучительно. Она скучала по его улыбке. — Мне очень жаль. Мне очень жаль. Мне очень жаль. — Тебе не о чем сожалеть, — ее голос был подобен наждачной бумаге, царапающей горло и его уши. Она снова закашлялась. Ее пальцы начали дрожать, а ноги похолодели, как будто они вот-вот отвалятся. Уэнсдей никогда бы не подумала, что смерть займет так много времени. — Могу я чем-нибудь помочь? И так грустно. — Пожалуйста, скажи мне. Ты так много знаешь, — всхлипнул он, гладя ее по волосам, пытаясь утешить. Вот только здесь ему нужно было утешение. — Как лечить рваную рану в предполагаемом желудке, я, к сожалению, не знаю, — капля сарказма затерялась в океане боли, сочившейся в ее голосе. Ксавьер начал раскачиваться, словно пытаясь ее убаюкать. — Не умирай, пожалуйста! Останься со мной. Пожалуйста, Уэнсдей. Его слезы промочили ее волосы. Он дрожал и продолжал качаться. — Я не сержусь на тебя. Клянусь. Я никогда не напомню тебе об этом, обещаю. Темнота давала покой. — Не оставляй меня. Я люблю тебя. Пожалуйста. Ее глаза затуманились. И ее слух начал ухудшаться; ей показалось, что она слышит звуки снаружи. Она не могла говорить громче шепота, и ее глаза все время пытались закрыться. — Ксавьер, кто-то идет. — Что? — он не спал. Он отстранил ее от себя с невероятной нежностью, какой она никогда прежде не чувствовала, но не выпускал ее из своих объятий. — Ты должен пойти. Ксавьер вздрогнул, как от удара. — Я не оставлю тебя, нет. Помощь идет. — Это не поможет. Это может быть монстр. Он убьет тебя. Теперь она боялась. И не за себя. Ксавьер посмотрел в сторону выхода. — Уходи, — выдохнула Уэнсдей, борясь с сонливостью. Ветер такой приятный. Объятия Ксавьера так успокаивают. И она так устала. — Уэнсдей, не закрывай глаза! Его голос такой неприятно громкий. — Мы будем в порядке. Нет, не будем. В болоте мыслей, воспоминаний и предположений Уэнсдей нашла за что уцепиться. Одна мысль. О чем она думала, когда губы Тайлера касались ее губ. Ксавьер уставился на нее, прижал руку к ее шее, пытаясь найти ее пульс, словно надеясь схватить его и удержать. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Она чувствовала его дыхание на своем лице. Ее рука, лежавшая на его плече, слегка приподнялась, и ее плечо взорвалось от боли, все ее кости затрещали. Его лицо было таким теплым под ее окровавленными пальцами, а кожа казалась бархатной. Ее кровавые отпечатки пальцев остались на его щеке, и она поняла, что ей нравится идея пометить его. Чтобы показать всем, что он принадлежит ей. В конце концов, обладание чем-то таким прекрасным не может быть чем-то неправильным. Его светлые волосы обрамляли заплаканное лицо, и Уэнсдей задумалась, насколько мягкими они были на ощупь. Ксавьер смотрел на нее с таким благоговейным трепетом, что она даже почувствовала бы себя неловко, если бы все еще чувствовала что-то, кроме потребности в Ксавьере. Это было странное ощущение, почти животное, непривычное и всеобъемлющее. Она накрыла его губы своими. Она не могла попробовать его на вкус из-за крови, стекавшей с ее собственных губ. Нежное прикосновение кожи к коже. Целомудренный поцелуй — это все, что она могла предложить Ксавьеру. Но он улыбнулся. Искренне и так весело, как будто Уэнсдей не умирала прямо у него на руках. Уэнсдей думала, что смерть прекрасна. В испорченности человеческих тел есть некая благодать. Смерть подходит всем. Голые кости, обглоданные червями, всегда казались ей приятнее, чем живые, дышащие, потеющие, говорящие люди. Но сейчас, глядя в потрясающие зеленые глаза, горящие жизнью. И его улыбка, способная осветить проход в царство Аида, Уэнсдей понимает, что была не права. Как часто она ошибалась. Прямо сейчас Ксавье был подобен самой жизни. А Уэнсдей в ужасе от того, насколько заманчивой она считает жизнь, а не смерть. — Уэнсдей? — пришло к ней. — Нет! Нет! Не закрывай глаза! Они идут! Подожди еще немного. Водоворот тишины, мира и спокойствия влек ее вниз. — Уэнсдей? Уэнсдей! Ощущение невесомости нахлынуло на нее, а тепло приятно щекотало кости. — Пожалуйста, — сказал кто-то, и Уэнсдей молилась всем богам, в которых она не верила, чтобы голос никогда не стихал. — Не уходи.