Embers Can Look Like Shooting Stars, To a Bitter, Broken Heart / Для горького, разбитого сердца угли могут выглядеть как падающие звезды

Энид сидела. Она просто сидела и смотрела прямо перед собой на бежевую стену кабинета директора. Слева от нее сидел ее отец в плохо прилегающем сером костюме и начищенных черных туфлях, отчего его зачесанные назад волосы цвета соли с перцем и глубокие карие глаза выглядели еще более официозными — и совершенно непропорциональными его обычно беспорядочному и непринужденному виду. Справа от нее ее мать, одетая в обтягивающую черную водолазку, лицо которой было так накрашено, что складки на коже казались выглаженными, почти не обращала внимания на свою единственную дочь, изображая улыбку, предназначенную только для директора. Директор Уимс посмотрела поверх оправы своих очков, сглотнув с болезненной гримасой. — Простите. Не могли бы вы повторить? Эстер постучала по лодыжке дочери, которая была скрещена над другим коленом. Очевидно, молодой волчице не подобало сидеть как человек. Боже, сам факт того, что ее мать снова и снова произносила эти слова, заставлял ее желудок сжиматься и крутиться во все стороны. — Мы бы хотели забрать Энид из школы. Уимс напряженно кивает, бросая жалостливый взгляд на светловолосого оборотня, который не может отвести взгляд, боясь, что слезы прольются. — Я так и думала… — Постукивает ручкой по столу и вздыхает, словно очень легкая задача требует от нее больше, чем она может дать. — Могу я спросить, в чем причина? Эстер садится на стул еще выше, ее позвоночник, вероятно, искривляется нечеловеческим образом. — Ну, она уже в том возрасте, чтобы найти для себя достойного и сильного партнера. Ей не нужно дальнейшее образование, когда мужчина может позаботиться о ней. Мюррей ничего не сказал. Он сидел в стороне и позволил своей жене единолично решать будущее их дочери в полном молчании. Он был добр к своей дочери в одиночестве — но не тогда, когда она или кто-либо еще, черт возьми, мог услышать. Это заставляло ее кровь кипеть, но потом он улыбался ей, и она закипала, превращаясь в тихое жжение, которое не могла выразить. Потому что она ненавидела причинять боль людям так же, как ненавидела быть обиженной, только вот в последнее время это стало скорее дискомфортной необходимостью, чем чем-то еще. Брови директора Уимс поднялись до линии волос, она смотрела вниз на бланк отчисления в своих руках. Она хотела бы разорвать его. Рассмеяться в лицо Синклерам и сказать им, чтобы они шли в задницу. Но Энид была несовершеннолетней. Она ничего не могла сделать, чтобы изменить решение Эстер, и у нее не было сил помочь Энид, кроме улыбки, которая не доходила до ее глаз, и просто молиться, чтобы она была утешительной. Она откинулась в кресле, вздохнув, отчего в горле стало слишком густо. — Что ж. Думаю, больше нечего сказать… Дверь распахивается. — О, Лариса, кажется, ты совсем потеряла хватку! В комнату влетает Мортиша Аддамс, сила, наливающаяся мощью, в черном платье до пола и с безупречным макияжем, по сравнению с которым Эстер выглядит как ребенок, попавший в коробку с мелками. За ней вплывает Уэнсдей с отблеском гнева в глазах, ярким и направленным на Эстер. Мортиша протягивает руку, когда Уэнсдей пытается шагнуть к блондинке. Вещь сидит на плече, пальцы сгибаются, готовясь оторвать головы оборотням. Энид хочется зарыдать от облегчения. — Миссис Аддамс, чем я могу помочь вам сегодня? — Уимс поворачивает свой стул лицом к двери, кивая в тихой благодарности за прерванное занятие. Мортиша насмехается, ее рука отмахивается от матери семейства Синклеров, как будто она — обуза, на которую даже не стоит обращать внимания. — Что ж, ты можешь помочь мне оставить эту умную молодую девушку в школе, где ей и место. Эстер все еще хранит спокойствие, но ее собственные когти прочерчивают кровь на ткани ее серых брюк, как будто она может получить свое в физической стычке с матерью Аддамс. Эта мысль вызвала у Энид насмешку, и ее мать свернула шею, чтобы вонзить взгляд в лицо дочери. Она не сводит глаз с Энид, когда та говорит, как будто она была кукловодом этого грандиозного плана. — Это вас не касается, миссис Аддамс. Мортиша гогочет, пробираясь вглубь офиса, чтобы расположиться на углу стола Уимс, как будто это место принадлежит ей. — Напротив, дорогая Эстер Синклер. Видите ли, — она достает бумаги об отчислении и бросает их на пол к ногам Эстер, куда тут же бросается Вещь, с зажатой между пальцами спичкой, которая поджигает страницы. Уимс только вздыхает в отчаянии, в то время как Эстер испуганно завывает и поджимает к себе колени. — Моя дочь, похоже, очень привязалась к вашей — так же, как я привязалась к своему мужу. Так что вы не тронете ни одного светлого волоса на голове этой юной леди, если предпочитаете держать свои кишки внутри своего тела. И она улыбается — вся такая язвительная и остроумная, как будто только что рассказала анекдот, а не информацию о том, что Уэнсдей (и вся ее семья) заботится об Энид больше, чем ее собственная родная кровь и плоть. Она смотрит на старшую Аддамс, которая стоит мучительно неподвижно, румяный оттенок гнева окрашивает ее черты и нацелен на женщину-оборотня. Ее руки сжаты в кулаки с белыми костяшками и темным лаком на ногтях. Энид мягко улыбается и поворачивается обратно к Мортише, которая разглядывает то, что надела Эстер, так, словно это ее лично оскорбляет. И, честно говоря, возможно, так оно и есть. Запах, по крайней мере, был достаточно плохим, с густым едким ароматом мотыльков, который Энид практически ощущала на вкус и мечтала о том, как бы ей хотелось, чтобы ее обостренные чувства исчезли. — И, честно говоря, Лариса, не кажется ли тебе, что ставить ценность любой женщины исходя из того, за кого она выходит замуж, довольно архаично? Особенно, — она озорно переводит взгляд с директрисы на Эстер, которая усмехается. — Когда кто-то с явным отсутствием вкуса воспитывает свою дочь, которую собираются разводить как скот? И, Господи, я содрогаюсь при мысли о том, какие убеждения она навязывает своим впечатлительным сыновьям. Лариса выглядит так, будто собирается рассмеяться, губы искусаны в алый цвет в попытке скрыть улыбку, когда она кивает. — Я полностью согласна, Мортиша. — Поворачивается к Эстер с едва скрываемым отвращением. — Что за пример ты подаешь? Что молодые девушки не имеют права распоряжаться своим телом? Мортиша хмыкает в знак согласия, хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание — некоторые студенты в зале тоже проходят мимо. — Итак, я предлагаю закончить эту глупую дискуссию, и моя семья будет более чем счастлива принять милую Энид к себе. И Энид действительно думает, что может заплакать — потому что Мортиша — лучшая мать, которую она когда-либо видела, и она смотрит на нее с такой материнской любовью и привязанностью, что эмоции душат ее. Но, конечно, ее момент разбивается вдребезги, когда Эстер встает с рычанием, оскалив клыки. Вся косметика на ее лице не смогла скрыть яркий румянец ярости, и она возмущенно шипит. — Ты не имеешь права… Уэнсдей переступает порог, где ей, очевидно, было велено оставаться, если верить ласковому вздоху Мортиши. Уэнсдей двигается, чтобы встать перед Энид, которая также встала в ответ на действия матери, практически заслоняя ее. — И ты не имеешь абсолютно никакого права тыкать иглой в свою дочь, как будто она — некая часть тебя самой, которую ты можешь контролировать. Резкий выгиб челюсти и надменно поднятая бровь были идентичны Мортише, когда она сверкала глазами. Энид видела, как крутятся колесики в голове Уэнсдей, пока ее мать пытается найти правдоподобное оправдание своему плачевному поведению. Отчасти ей хотелось посмотреть, как альфа стаи корчится под таким нескрываемым вниманием, но ни Уэнсдей, ни кто-либо другой не были ответственны за то, чтобы направить ее мать на путь истинный, и Энид никогда бы не позволила этому давлению лечь на плечи такого доброго человека, но Уэнсдей выглядит такой готовой, такой защищенной, и это невероятно волнует и шокирует. Наблюдать, как кто-то превращается из холодного и отстраненного человека в ее поддержку номер один. Эстер задирает нос. — Значит, ты и есть то мерзкое, продажное злодеяние, которое запятнало мою дочь. Но она не будет это терпеть. Она не позволит кому-то настолько озлобленному и сломленному пытаться сжечь лучшее, что с ней когда-либо случалось. Мортиша выглядит так, будто собирается кого-то убить. Лариса протягивает руку, чтобы остановить ту, что вытащила из рукава спрятанный клинок, но Энид успевает встать между лучшей подругой и мамой. Ее когти вытягиваются в ярости, ее ногти острее, чем когда-либо, когда она поднимает руку, чтобы толкнуть мать назад. Весь день она снова и снова сжимала когти, пока кожа на пальцах не стала болеть от усилия, а на кутикуле не образовалась стойкая струйка крови. — Ты не имеешь права так с ней разговаривать! — рычит она на каждом слове. Ее мать смотрит с ужасом, а через секунду Мюррей оказывается рядом с ней, поддерживая ее, когда она качается на грани обморока. Энид закатывает глаза на грустную улыбку отца — извинение, которое он никогда не выразит словами. Это выглядит жалко. — Итак? Что будем делать, Эстер? — говорит Энид, которая никогда не называла свою маму по имени. Но она чувствует за спиной Уэнсдей, охваченную яростью, и ощущает поддержку двух женщин за столом, готовых защитить двух девочек, чего бы им это ни стоило. Опираясь на эту силу, она наконец-то выдвигает ультиматум, который выдвинула ее мама, когда дала ей брошюры про Лагерь Обращения. Ведь она знает, что если бы ее собственная мать рассматривала возможность обращения в лагерь оборотней, то она, будучи бисексуалкой… Холодная рука на ее спине успокаивает тошноту и волну ярости, нахлынувшую на нее. Она не позволит родителям снова увидеть ее уязвимой. Не тогда, когда они избивали ее за это в прошлом. — Что будет? — Эстер нажимает, ее голос дрожит, когда она смотрит туда, где Уэнсдей обхватывает свободной рукой руку Энид. Сглатывает. — Ты наконец-то уйдешь из моей жизни, или мне придется тебя заставить? Такое ощущение, что произошел взрыв — у нее в ушах звенит от ненавистных извержений, исходящих из рта ее матери. Она помнит, что читала об острой травме — когда что-то громкое разрывает нежную кожу барабанных перепонок. И такой сильный звон, и кровь стынет в жилах, как перед приступом обморока. Она понимает, что в действительности время не остановилось, но эта ревущая внутри нее враждебность требует иного. Потому что с этого момента все происходит в замедленной съемке. Она смутно помнит крики Уимс, зовущей охрану, и людей в униформе, вытаскивающих ее мать, кричащую и бьющуюся в бреду, ее отца со слезами на глазах и склоненной головой, который в последний раз проходит мимо нее. Мортиша осматривает ее, произнося неразличимые слова, а Уимс обеспокоенно стоит позади нее, прежде чем они обе уходят. Жалюзи задернуты, когда рядом с ней тихонько пролетает Уэнсдей. Уэнсдей — которая так нежна с ней, убирая пряди волос с ее лба и обнимая ее лицо с самой удивительной нежностью. Как будто она что-то, что стоит защищать. А темные глаза Уэнсдей влажны от эмоций, она осматривает ее с таким благоговением, какого она еще ни у кого не видела. Она ощущает все это в полной мере, и ей хочется проткнуть кожу иглой и позволить этому чувству вечно течь по ее венам. И все снова движется, и она может слышать. Слышит сладкие ноты, которые Уэнсдей шепчет специально для нее, ее глаза мерцают, когда она так терпеливо, но с таким беспокойством ждет, когда Энид придет в себя. Внутри Энид поднимается смех, тихий и ласковый, когда она наклоняется вперед, чтобы запустить руки в темные волосы Уэнсдей. Лицо брюнетки напряжено в замешательстве, но на губах играет улыбка, а складки на лбу разглаживаются, когда Энид прижимает к нему свой лоб. Энид улыбается над всей этой нелепостью. Смех эхом срывается с ее губ, выплескиваясь наружу, несмотря на то, что она застыла на месте. Уэнсдей смахивает выступившие слезы, издавая звук, который является неравномерным и громким толчком воздуха, с силой покидающего ее легкие, — так Уэнсдей изображает вздох. Потирает щеки Энид между ладонями, пытаясь успокоить ее. — Ты в порядке? Конечно, в порядке. Энид опускает руки с темных волос на плечи, ее живот болит от смеха. — Ты…ты такая удивительная, ты знаешь это? Уэнсдей хмыкает. — Я ничего не сделала. — О? Так ты не привела сюда свою маму, словно вы мои рыцари в черном кружеве? Уэнсдей больше ничего не говорит, бездумно поглаживая щеки, которые излучают тепло, и смотрит на нее этими темными глазами. Темными, как мерцающие тени от масляной лампы. Темные, как горький кофе в ранние часы. Темные, как гнусавая аранжировка для виолончели. И они настолько загадочны, что Энид не понимает, что происходит, даже когда большой палец Уэнсдей рассеянно проводит по контуру ее губ. Она подносит руку к груди. Оно бьется так, словно хочет пробить дыру в ребрах. Энид улыбается, и улыбка получается причудливой и извилистой. Уэнсдей слегка наклоняет голову, едва заметно, этот жест Энид научилась интерпретировать как улыбку. Ее руки снова скользят, и ей нравится, как изгибы тела Уэнсдей ложатся в ее ладони. — Я привязалась к тебе. Энид растерянно моргает, ее взгляд так сосредоточен на губах, выкрашенных в бордовый цвет. Смотрит в темные глаза, которые сверкают. — То, что сказала моя мать. Как я привязалась к тебе. Я привязалась. — Ты… ты привязалась ко мне? Неверие окрашивает ее тон, смех вырывается из нее в неразберихе. — Да. Или, проще говоря, я люблю тебя. Проще говоря… От шока она потеряла дар речи. Ее губы беззвучно двигались, изображая слова, которые язык не мог сформировать, глаза комично расширились. Уэнсдей издала еще один громкий звук, отступая назад, но Энид просто притянулась к ней, втягивая ее обратно в себя. — Любишь? — спросила она прерывистым шепотом. Уэнсдей хмурится. — Да. Сейчас не самое подходящее время признаваться тебе в этом, я знаю, но ты заслуживаешь услышать что-то искреннее. Но тебе стоит знать, не считая моих родителей. — Она машет рукой в сторону двери, подергивая глазом. — И сокрушится необъятная пустота космоса и сравняет всю планету с землей, чтобы уничтожить все ужасы, которые могут тебя беспокоить. Потому что я люблю тебя. Энид смеется, ее горло липкое от чувств, а голос водянистый, когда она говорит. — Я тоже тебя люблю, дурачок-поэт. И Уэнсдей улыбается — так тепло, по-настоящему, только для нее, и это заглушает ноющую боль в груди. Затем Энид смотрит на пол, где остался след от сожженных бумаг. Кивает на него с усмешкой. — Может, стоит что-то сделать, чтобы исправить это? Уэнсдей цокает, отстраняясь от девушки, чтобы подойти к полу у стола, который окрасился пеплом. — Ну. Я не могу совсем избавиться от последствий пожара, но могу немного уменьшить его серьезность. Энид следует за ней, Уэнсдей дважды щелкает пальцами, и Вещь прибегает с небольшой коробкой. Она благодарит его и открывает ее, используя миниатюрный пылесос, чтобы всосать остатки бумаги и пепла. Блондинка смотрит, как Уэнсдей наливает на место ожога немного воды, а затем перекись водорода. Она, как всегда, отмеряет все на глаз и берет наждачную бумагу, чтобы мягко надавить на ковер, а после бормочет о том, что это бесполезная попытка, учитывая, что Уимс, скорее всего, заменит весь ковер, но ее пальцы старательно обрабатывают ткань, и это зрелище умиляет. Уэнсдей всегда так бережно относится к тому, о чем просит ее Энид. Использует ножницы, чтобы разрезать более заметную почерневшую ткань. Она тихо объясняет шаги по ходу дела, как учил ее отец. Энид кивает. — Теперь мы оставим это здесь и будем надеяться, что все получится, — улыбается Уэнсдей, наконец-то подняв глаза на Энид, которая садится и прислоняется к ножкам стула, а следом за ней садится и Аддамс. — Мы можем остаться здесь на минутку? — тихо спрашивает Энид, ее голос почти неуверенный. — Я пока не хочу возвращаться. Уэнсдей переплетает их руки, подносит их соединенные ладони и целует тыльную сторону ладони Энид, кивая. — Мы можем оставаться здесь столько, сколько тебе нужно.