Чёрный хрусталь

      Утро в Ист Купере всегда начиналось для Оливера одинаково: он окликал Абену, чернокожую девчонку, одну из дочерей Маньяры, и требовал с неё воду для умывания и одежду по случаю. Коли планировал дома остаться, так что попроще, а коли на выход — то побогаче.       Затем Оливер шёл завтракать, а дальше, если он не оставался утром на плантациях, а планировал поездку, то спускался вниз и садился в возок. К тому времени конюх уже должен был всё приготовить.       Это утро сразу пошло не по плану.       Проснувшись и выглянув за дверь, мужчина обнаружил сидящего на полу, в простенке между спальней и рабочим кабинетом, вчерашнего новенького. Тот моментально вскочил, стоило лишь увидеть господина, и торопливо поклонился. Спросонья, Оливер только хмыкнул и, бросив фразу «Городской камзол да чистую рубашку мне», вернулся обратно в спальню.       Настроение отчего-то обнаружилось благодушное. Оливер залюбовался в окно на просыпающийся Ист Купер: голубое небо, зелёные просторы тростника, пыльные жёлтые тропы между ними, белый пар из трубы кипятильни и меняющуюся смену чернокожих рабочих, окружающий дом сад и цветущие в нём гибискусы, дорогу к видневшемуся ближе к горизонту городу. Только минут через десять Оливер сообразил, что не несут ему ни кафтан, ни воду, и понял свою ошибку. Кому он отдал этот приказ-то? Немому, который только вчера здесь появился и из всех помещений знает только кабинет, с которым рядом и располагалась спальня, и кухню. Парню, который, даже если захочет выполнить приказ господина, придётся искать помощи, а значит как-то объяснить другим слугам, чего ему надо.       Оливер покачал головой и натянул штаны. Вышел в коридор и окликнул Абену. Девчонка не пришла, зато послышался зычный голос Маньяры из-за угла коридора. Ругалась кухарка на своём родном, поэтому понять что-то Оливер не мог.       — Маньяра!       — Господине! — кухарка выплыла из-за угла, таща за шиворот мулата. За их спинами семенили и что-то гневно бубнили новенькому две её дочери — младшая Абена и старшая, длинная, как жердь, Ифе. — Этот свинья залезть в ваша комната!       И она отпустила рубашку раба, победно уперев руки в пышные бока.       Оливер взглянул на парнишку и тут же всё понял.       — О, Дева Мария… — вздохнул он и далее уже не знал, ругаться ему или смеяться.       В руках у мулата было аж два камзола, и выглядел он таким виноватым, что даже будучи выше на голову низкорослой кухарки, смотрелся забитым ребёнком.       — Идите на кухню все и займитесь уже, наконец, делом. Воду мне для умывания надо и завтрак. Да поживее. Всё, идите, — махнул рукой Оливер. — Нет, кроме тебя, парень.       Маньяра с гневно надутыми губами увела дочерей в кухню, а мулат покорно остался стоять. Его глаза испуганно бегали, а на лбу проступил пот. Он не знал, куда деваться и как сильно его теперь накажут. Дёргался, будто бы в попытке сказать что-то, но тут же вновь опускал голову и просто ждал.       Оливер же от этого зрелища не то чтобы растрогался, но уж точно окончательно передумал наказывать парнишку. В конце концов, за что его наказывать? Как бы ещё он выполнил его приказ? А он хотя бы попытался это сделать…       Мужчина подошёл к парню, взял из его рук тот камзол, какой счёл более подходящим, и качнул головой:       — Пошли.       Раб неуверенно пошёл следом за прихрамывающим хозяином. Оливер завёл его обратно в гардеробную и продемонстрировал свои шкафы и комоды.       — Здесь кафтаны и камзолы, но это ты, выходит, уже и так знаешь. Здесь рубашки, кюлоты и чулки. Здесь исподнее и ночное. Понял?       Мальчишка торопливо закивал и убрал невостребованный камзол в шкаф. Снова поклонился. Оливер ободряюще хлопнул ему по плечу и направился всё же умываться. По пути решил прояснить ещё несколько моментов:       — Раз уж сунулся сюда, тогда мою одежду будешь мне готовить по утрам ты, а не Абена. И воду для умывания тоже. Маньяре я об этом скажу, её не бойся. Пошумит и успокоится. Ты поел?       Мулат кивнул.       — Тогда жди у конюшни.

***

      Работа в городе рабу досталась не сильно сложная и требовала только одного — расторопности. Оливер постукивал тростью по дороге и выбирал саженцы новых сортов тростника с Кубы и Гватемалы, а мулату только и нужно было, что таскать их в возок.       Мужчина поймал себя на мысли, что парнишка довольно понятливый и смышленый несмотря на немоту и отсутствие уточняющих вопросов. Он делал ровно то, чего от него хотели, а потому и дело шло споро. Уже к ланчу они вернулись обратно. Оливер оказался так доволен этим, что по приезде приказал Маньяре на обед выдать новенькому вчерашнюю булочку с корицей в дополнение к похлёбке — за старание.       — И передай Абене, что теперь по утрам её работа — подавать мне завтрак, а одеждой будет заниматься новенький. И как буду отправлять его к тебе, так пусть помогает. Воды тебе там надо или ещё чего. Придумаешь ему работу сама, тебе виднее. Понятно?       — Чего ж непонятного…       Кухарка фыркнула и скрестила руки на груди.       — А звать его как?       Оливер только пожал плечами и ушёл после ланча в рабочий кабинет.       — А пёс знает, как его звать, — вздохнул он и сел за стол. Аккуратно открыл пробку хрустальной чернильницы, обмакнул перо и пододвинул к себе учётную книгу.       Проверить всё надобно, а то скоро очередной урожай собирать да отгружать сахар на корабли во Францию. Это дело такое — тут чёткость нужна, а то надуют перевозчики, и судись потом со страховой компанией.       «А ведь и правда, как бы его звать-то?» — задумался мужчина, пока с трудом и тщанием выводил на бумаге буквы. Писал он не очень хорошо. В детстве это умение не слишком-то ему прививали, да и в юности оно не очень пригодилось. Зачем каперу на корабле что-то писать? Теперь же, вот, приходилось ещё попотеть, приручить перо, чтобы не брызгало во все стороны чернилами и за бумагу не цеплялось, а вело ровную линию. И кто только придумал, что им очень здорово бы писать? Догадались же… Пытка да и только!       «Парень. Или «эй, ты» — продолжал размышлять мужчина. — «Да уж… Не дело это — без имени.»       Оливер отвлёкся и случайно посадил на листе кляксу.       — Вот чёрт, — буркнул он. — Провались под землю тот бесноватый, что выдумал писать перьями!       В сердцах Оливер без всяких раздумий вырвал испорченную страницу.       Дверь после короткого неуверенного стука отворилась. На пороге снова стоял новенький. За указаниями пришёл, как и было велено.       Оливер посмотрел сначала на него, потом на испорченную запись. Видел Господь, как не хотелось мужчине самому это переписывать… Из всей работы плантатора больше всего он ненавидел саму необходимость вести какие-либо записи.       — Сядь-ка, вот. Поживее!       Парнишка испуганно зыркнул на господина, но послушно присел на край стула для посетителей, коих и не бывало у Оливера почти. Мужчина побрякал по столу пальцами. Порывисто встал, достал ещё одно перо и бумагу, потом первый попавшийся под руку лист с рукописными строчками — чью-то записку из города — и положил перед рабом. На удачу. Вроде, неглупый. А вдруг справится?       — Скопируй. Вот чернила.       Мулат снова чуть вытянул вперёд подбородок, что означало зудящее желание сказать что-то, бросил на хозяина удивлённый взгляд чёрных глаз и неуверенно взялся за перо.       «Правильно взял!» — отметил для себя Оливер, а потом только и делал, что искоса наблюдал, как сжавшийся за столом, как мокрый щенок под дождём, парнишка начал аккуратно копировать на лист бумаги буквы и сливал их в слова.       Перо вверх — тонкая линия, вниз — потолще, овал, завитушка, обмакнуть перо, скинуть лишнюю капельку чернил.       Парнишка тоже писал очень медленно, но сам процесс явно был ему не в новинку, пусть и видна была некоторая неловкость движений руки, будто он сначала вспоминал, как это делается, а уж потом приловчился.       — Тебя учили писать? — спросил Оливер.       Мулат загнанно вжал голову в плечи, поднял взгляд на господина, и неуверенно кивнул.       «Учили писать… Не врёт, » — хмыкнул про себя мужчина. — «Это кто же рабов писать-то учит? Пусть и от белого человека, но всё одно рабский приплод. Учителя денег стоят, а тут — невольник! Да ещё с детства по пиратским кораблям… игрушкой»       «Если вы понимаете о чём я, » — прозвучал в голове хихикающий голос работорговца, и от этой мысли у Оливера стало мерзко на душе. Мужчина сверху вниз посмотрел на парнишку: на его опущенную кучерявую голову, худую спину под грубой рубашкой и проступившие на ней капли крови; загорелую почти дочерна шею.       А потом представил, как именно могли играть с ним пираты. Представил мальчишку распластанным лицом вниз на палубе или в затхлом тёмном трюме среди матросских гамаков; почти явно увидел, как они, нализавшись рому, с хохотом держат его за руки и за ноги, как по очереди наваливаются сверху на тощее тело, покуда не предвидится стоянка в каком-нибудь захудалом порту, где можно найти шлюх.       Оливер представил всё это прекрасно, потому что сам бывал капером и помнил, как в долгих плаваньях дурели матросы от скуки, вседозволенности и чувственного голода тела. И как дурел он сам, хоть и не чета им — выросшим без призора на улицах грязных европейских городов.       Мужчина сглотнул и отвернулся. Надо переменить ход мыслей.       Перо всё ещё скрипело по бумаге. Раб дописывал последнюю строку.       — Ну, стало быть, будет тебе и ещё одна работа. Писать — не тростник ворочать и не в кипятильне вариться. Верно я говорю? Так мне хоть полезен будешь.       Снова кивок.       — А имя своё ты написать сумеешь?       Парнишка дёрнулся, засуетился. Как вчера он дёргал на себе рубашку, так и сегодня стал разводить руками, указывать на бумагу и всеми силами выражать лишь один вопрос — «Где?».       — Да вот тут и пиши. Давай-давай, не бойся.       Раб кивнул и на несколько минут занялся уже этим делом. Оливер под скрип пера по бумаге отошёл к окну. Когда же он повернулся, в углу листа была аккуратная надпись.

Эмека

      — Эмека, — прочитал мужчина. Долго смотрел в чёрные глаза за густыми ресницами и в итоге почувствовал себя крайне неловко.       Смирный, послушный и напуганный, парень почему-то вызывал навязчивое желание его пожалеть и оставить наедине с собой. Прогнать? Да нет же, прямо здесь оставить... А самому — уйти. Оливер чертыхнулся про себя, после чего шлёпнул перед парнем книгу учёта вместе с вырванной страницей.       Чернильница звякнула от удара толстой книги о стол, и раб проворно схватил её, чтоб не упала. Дёрнулся от резкого звука, снова сжался…       Очевидно, кроме побоев он мало что видел в своей осознанной жизни, и реакцию тело выдавало быстрее, чем сработает разум.       — Занимайся, — вздохнул мужчина. — Приду через час — проверю. Да чтоб ни одной ошибки и пятна, понял?       Кивок. Плечи мулата расслабились.