Чёрный хрусталь

      Оливер проснулся от луча солнца, который светил ему ровно в правый глаз. Задёрнуть шторы мужчина вчера так и не удосужился, и вот результат. Солнце на Гаити поднималось рано, если можно сказать, что оно вообще садилось за горизонт. В доме ещё царила тишина.       Плантатор откинул одеяло, спустил ноги с постели и поднялся. Колено не болело. Тело казалось крайне лёгким. Может, из-за полного отсутствия одежды, а может из-за… Эмеки?!       Оливер вспомнил события прошлого вечера и быстро обернулся в страхе обнаружить вторую половину постели пустой, но юноша по-прежнему был там. Спал, обняв руками подушку, не прикрытый ничем, кроме уголка тонкого одеяла, да и тот скрывал разве что ягодицы. В свете утреннего солнца кожа мулата отливала бронзой и будто светилась.       — Эми, — прошептал Оливер и осторожно встал на одно колено на мягкую перину, а после присел обратно рядом со своим рабом.       Казалось, время остановилось, чтобы Оливер успел насладиться моментом и осознал, как ему нравится всё, что он слышит, видит и чувствует. Потом, может быть, он поймёт, как усложнилась ситуация после близости с рабом, как домашние слуги многозначительно хмыкали, проходя в полночь мимо пустой каморки за лестницей. Всё потом.       Сейчас Оливеру всё нравилось. Дома уютная тишина, на улице — лишь шум ветра в пальмовых листьях и крики птиц в тропическом лесу. Тепло комнаты и солнечные зайчики на стенах. А Эмека — вот он, спит. Доверчиво, расслабленно… Сейчас он не задрожит от долгого взгляда, не вздрогнет от резкого движения. Можно рассмотреть его, коснуться его, увидеть безмятежность на юношеском лице.       Оливер коснулся кончиками пальцев курчавых волос парнишки и спустился ниже. Провёл по изгибу шеи и крепким плечам. То, что было дальше, ему уже не нравилось.       Шрамы от плетей пересекали спину мулата так, что, казалось, под кожу просунули вразнобой какие-то прутья, и они выпирают теперь безобразной сеткой. Налился лиловый синяк от удара тростью позавчера. Сейчас, после того, как Эмека отдался ему несмотря на все свои беды в прошлом, Оливеру стало особенно стыдно за тот свой срыв. Он погладил тёплую спину. Там, где кожа не была задета шрамами, она казалась бархатной.       Эмека чуть пошевелился под прикосновением господина. Оливер замер, боясь, что сейчас парень проснётся и испугается того, что произошло, но пока обошлось. Вместо этого мулат выкинул вбок колено, принимая, видимо, более удобную для себя позу. Края одеяла окончательно соскользнули с его ягодиц.       Эйфория и наваждение схлынули. Оливер застыл, как истукан, и скрипнул зубами. По спине пробежали мурашки.

Chica de barco*

      Именно это было выбито на ягодицах Эмеки. Одно слово на одной, другое — на другой, а артикль в ложбинке копчика. Выбито небрежно и криво, а также, очевидно, в антисанитарных условиях, судя по тому, что контуры угольных букв как будто изъели оспины.       Оливер грязно выругался и поспешно накрыл увиденное одеялом. Это слишком. Слишком для него. Слишком для Эмеки. Разве он заслужил такое? Разве мало было тем тварям пускать по рукам бедного мальчишку? Зачем было ещё и клеймить его на всю оставшуюся жизнь?       — Твари, — прорычал мужчина в конце своей сквернословной тирады и обнял парня, уже не таясь и не пытаясь сохранить его сон.       — М-м… Господин? — сонно пробубнил Эмека. Он с трудом перевернулся в крепкой медвежьей хватке, чтобы посмотреть на Оливера. — Что с вами?       — Эми, — Оливер поцеловал его в шею, потом во всё ещё припухший после драки нос и приоткрытый от удивления рот. — Я больше никому не позволю обидеть тебя. Ни за что.       Эмека как-то грустно улыбнулся и робко погладил мужчину по щеке.       — Спасибо, господин. Спасибо… Мне лучше уйти к себе.       — Ты ведь не станешь избегать меня? — уточнил Оливер, прежде чем отпустить парня.       Эмека покачал головой и прижался губами к уху мужчину. Его пальцы зарылись в волосы, а дыхание щекотало висок.       — Вы — мой бог, господин, — прошептал он. — А я — ваш раб. Всё будет, как вы захотите. Если я нужен, я приду. Только позвольте мне быть рядом.       — Нужен, — почему-то так же шёпотом ответил Оливер.       Эмека как будто заворожил его своими словами так, что мужчина легко распустил хватку и мог лишь молча наблюдать за тем, как его израненный раб одевается и покидает комнату.       А спустя два часа в гостиной Эмека, уже умытый и переодетый в другой, чистый и аккуратный костюм, наливал для Оливера и госпожи Амелии чай.       Мужчине стоило большого труда не смотреть на него. Парнишка был тем же. Те же черты лица, то же молчание, да и движения те же. Всё то же самое, но в глазах Оливера в Эмеке как будто появилось что-то… Сияние? Нет уж, бред романтичных барышень видеть в человеке сияние. Чистый он просто, одет уже лучше, и спокойнее стал, вот и всё.       — …безумно жарко. Папенька не рассчитывал, что я останусь на Гаити так надолго, и у меня не так много лёгких нарядов. И свадебное платье тоже, пожалуй, нужно легче. Думаю, тонкий шёлк, газ и кружева. Понимаешь? — щебетала тем временем Амелия, пребывающая сегодня в отличном расположении духа.       — Хм… Не слишком. Скажи прямо.       — Вы, мужчины, неисправимы… Мне нужна повозка до портного и деньги. Если, конечно, ты не захочешь сопровождать меня.       — У меня много работы. Возьми с собой Кикизу. И да, ей тоже нужно платье, если ты оставишь её при себе служанкой. Это моё условие.       — Ха! Наряжать рабыню — увольте!       — Рабы — это лицо плантатора. А ты будущая жена плантатора. Ты же не хочешь, чтобы о тебе думали как об истеричной скряге? Именно поэтому Эмека выглядит сейчас вот так, — кивнул мужчина на парня. — Он мой подручный. Он выполняет мои поручения и является на глаза к уважаемым людям, а ещё представляет мои интересы. Что подумали бы обо мне, если бы видели перед собой каждый день оборванца? Это деловые отношения, хитрость и уважение к людям, Амелия. А не то, что вы там нафантазировали с Маньярой.       Девушка хмыкнула и принялась за завтрак. Поняла она или нет, неизвестно, но почему-то Оливеру показалось, что Кикизу она сегодня хоть немного, но приоденет.       Сам мужчина усмехнулся, ощущая глубоко внутри странный задор, как когда-то в детстве во время проказ с соседскими мальчишками. Ещё вчера сказанное им было бы чистейшей правдой, но сегодня оно чудесным образом превратилось в ложь. Потому что теперь фантазии уже были реальны. Более того, этими фантазиями и слухами рабы, да и Амелия тоже, буквально подтолкнули Оливера и Эмеку друг к другу.       Оливеру и в голову не пришла бы мысль увидеть мулата в своей постели, если бы не то, что он услышал о нём и от него самого. Да, он относился к Эмеке с симпатией. Жалел, защищал, в чём-то даже восхищался им, очень ценил и чувствовал себя комфортно в его обществе, но физическое влечение как будто бы не замечал. Раньше. Но не теперь.       — Тебе нужна будет мужская помощь, думаю. Буру уже стар, к тому же у него много работы и в конюшне. Пусть его подменит Эмека.       — Этот? — усомнилась девица.       — Этот. Он — тихий малый и не доставит тебе проблем.       Произнёс Оливер с надеждой, что Эмека поймёт его правильно. Раб молча кивнул.

***

      После завтрака по хозяйскому приказу повозка была уже готова. Эмека сидел на месте извозчика, а Амелия в компании служанки — позади. Госпожа молчала всю дорогу, уверенная, что с рабами не о чём вести беседы, но юношу радовало уже то, что она не покрикивает на Кикизу, да и послушалась своего жениха, повезла её с собой к портному.       Девушку эту в доме он увидел ещё вчера днём и узнал в лицо сразу же. Какое же облегчение он почувствовал, когда сидя в углу кухни, услышал разговор дочерей Маньяры с новенькой домашней рабыней о том, что она тут останется в качестве горничной. Кикиза оказалось словоохотливой, если не сказать болтушкой, так что теперь кухарке и её дочерям стала известна также причина появления Кикизы в доме. Вступилась, мол, за немого парнишку, а господин наказал его обидчиков, ну, и вот… Женщины покосились на Эмеку, но сам он сделал вид, что не слышит их.       На завтраке в кухне велись уже другие разговоры — о будущей свадьбе господина. Обсуждали украшение дома, припасы для праздничного ужина и то, какая красивая досталась Ист Куперу госпожа. Если Маньяра рассчитывала ткнуть Эмеку носом в то, что у господина будет законная жена, и подстилка ему не нужна, ей это не удалось. Юноша не считал себя достойным и вовсе не претендовал на место в постели Оливера. Пусть мужчина захотел его вчера, и они провели чудесную ночь, это совсем не значит, что дальше будет так же. Нет смысла ни ревновать, ни грустить. Эмека будет верен и предан ему в любом случае, даже когда Оливер женится и станет отцом. Ведь станет же, правда? Он должен передать кому-то Ист Купер, когда придёт пора. Даже если он примирится с такой супругой, как Амелия, и будет худо-бедно доживать свой век вместе с ней, Эмека примет это. Как Оливер решит, так и будет.       «А мне довольно и того, что хоть раз я был с ним. Большего я не заслуживаю»       — Эй! Как тебя там!       Эмека вздрогнул. Задумался, видно…       — Я говорю, останови!       Остановить? Да ведь не приехали ещё… Но говорить нельзя. Эмека только обернулся с удивлением в глазах на госпожу и послушно остановил возок.       — И за что тебя так хвалит Олли? Ты совсем не слышишь, что тебе говорят! Теперь мне придётся идти пешком лишнюю дорогу.       С этими словами девушка без посторонней помощи выбралась из возка и направилась в обратную сторону. Эмека пропустил встречную повозку и щёлкнул лошадь по бокам, чтобы тронулась с места. Развернул возок, под цоканье копыт проследил, куда направилась госпожа. Остановиться в итоге пришлось у лавки аптекаря. Пробыла там госпожа четверть часа как минимум, а значит не за микстурой от головных болей забежала. Будет о чём доложить господину…       Естественно, по возвращению Амелия ничего не объяснила своим рабам, а дальнейшие пункты остановок были именно такими, как она и сообщила своему жениху: лавки портного и ювелира. И уже после — домой, в Ист Купер.       Дальнейшие дни были наполнены предсвадебными и рабочими хлопотами. Эмека, отряженный наблюдать за Амелией, сопровождал её во всех поездках, а иногда выполнял поручения в одиночестве. Он забирал из мастерской наряды госпожи и платье Кикизы. Он разносил по городу приглашения на свадьбу и деловые письма в порт, казначейство и страховую контору. Вместе с господином следил за отгрузкой сахара на найденную, наконец, огромным трудом шхуну.       Так уж получилось, что почти все дела были за пределами кабинета, а значит Эмеке мало приходилось говорить. Даже результаты наблюдения за Амелией его почти не спрашивали, а больше, чем по работе, они с Оливером практически не общались.       «До того ли господину?» — думал Эмека. — «Потом всё расскажу»       Внимания к себе и тех тёплых слов, что говорил ему мужчина ранее, он не ждал. Не строил иллюзий на свой счёт. С чего бы Оливеру сейчас проявлять к нему особое внимание? Хлопот невпроворот, к тому же то ли от волнения, то ли от особенно изнуряющей жары последних дней, то ли из-за съеденных намедни устриц, плантатор стал страдать слабостью, рвотой и расстройством кишечника.       Оставалась всего пара дней до свадьбы. К Оливеру приходил доктор, прописывал микстуры и даже делал кровопускание. На какое-то время это помогало. Мужчина снова вставал на ноги, кидался в работу, и снова оказывался в постели.       Только когда врач уходил, Эмека мог зайти в спальню господина и быть, наконец, ему полезным больше, чем отнести записку или забрать такую ерунду, как вазу для цветов, которую вдруг захотела Амелия, хотя час назад во время прогулки в городе ей была не нужна эта ваза.       Сегодня Эмека в очередной раз тихонько зашёл в полумрак комнаты и прикрыл за собой дверь.       — Я принёс вам бульон, господин.       Оливер сморщился.       — Унеси, мне дурно.       — Я слышал, что говорил доктор. Вам нужно больше пить и есть жидкого. Я помогу вам.       Мужчина покряхтел, но послушно привстал в постели и с помощью Эмеки прижал к губам кружку с тёплым мясным бульоном. Эмека принёс ему также чёрствую кукурузную лепёшку, памятуя по своему опыту, что во время желудочных и кишечных страданий ему в горло не лезло ничего, кроме хлеба и воды. О, как ему хотелось хлеба и чистой воды! А приносили ему вязкую овсянку на вяленой заплесневелой рыбе и кормили почти насильно.       — Ты бы не подходил ко мне близко, — пробормотал Оливер в перерывах между натужными глотками. — Доктор говорит, что, вероятно, это холера.       — Холера обошла меня уже два раза, обойдёт и сейчас. Лепёшку?       — Давай, — вздохнул Оливер. В его кишечнике беспрестанно бурлило, урчало и перекатывалось что-то, шли какие-то малоприятные процессы. Оливер, не обращая на это внимания, вгрызся в лепёшку и устало опёрся на подушки полусидя.       Когда с лепёшкой было покончено, Эмека забрал полупустую кружку, тарелку и понёс это обратно в кухню.       — Как там Олли? — окликнула его Амелия, как раз направляющаяся тоже на кухню. Впрочем, ни Эмека не мог ответить ей, ни сама она слушать дальше не собиралась.       — Что сегодня на ужин? — весело осведомилась девушка, по-хозяйски заглядывая в котелки и сковородки, с которыми суетилась Маньяра.       Женщины стали обсуждать кулинарные находки и то, что надо бы на рынок кого послать за свежим молоком да яйцами, а то в амбаре-то мышь повесилась. Что для свадьбы припасено, то господин велел не трогать.       «Мышь повесилась, постыдились бы… Полки ломятся от снеди!» — подумал Эмека с досадой. — «Лучше бы об Оливере волновались!»       Он оставил посуду и вышел. Сейчас, когда женщины были заняты болтовнёй, на него почти не обращали внимания. Ни нападок, ни оскорблений… Как будто игра в добрую служанку и милую хозяйку оказалась всем куда интереснее издёвок над немым рабом.       Эмека направился обратно к господину, чтобы скрасить его одиночество, но после стука услышал усталое «Позже, Эми… Позже приходи» и спустился обратно. Вышел на крыльцо, опёрся локтями на балюстраду и вдохнул свежий воздух, принесённый наконец с моря после нескольких дней духоты и зноя. Подумал, что надо бы Оливеру открыть окно и комнату проветрить, но это позже, когда он будет не против посетителя.       Впервые юноша поймал себя на том, что ему нечем заняться. Он наблюдал за движением облаков и дыма из трубы кипятильни, потом перевёл взгляд на конюшню.       Из тёмного уголка шмыгнула мышь. Остановилась на пятачке света и тут же юркнула в укрытие лошадиного стойла. Владелица этого самого стойла, кобыла по кличке Красавица, затопала ногами и возмущённо фыркнула.       «Надо сменить мышеловки», — подумал Эмека и опять вспомнил эту дурацкую фразу Маньяры. «Мышь повесилась».       Какое-то озарение повело юношу туда, в конюшню, вслед за этой маленькой мышкой, которая уже, наверняка, зарылась глубоко в солому и скрылась в своей норе между дощатым настилом пола.       Буру вычищал одно из стойл и не заметил, что Эмека прошёл внутрь, да даже если бы и заметил, наверняка, наградил бы парня от силы щедрой порцией оскорблений, но физически трогать не стал.       А юноша искал мышеловки. Он знал, что они тут есть — маленькие ведёрки с неустойчивой, намазанной сиропом в перемешку с крупой, крышкой и реечкой, идущей к краю ведра, как мостки к шхуне. Одна из таких хитроумных конструкций оказалась как раз с парочкой жильцов. Озираясь по сторонам, Эмека утащил ведёрко из конюшни на задний двор и долго думал там, как незаметно пронести мышей в комнату господина. Решение нашлось как раз к ужину и, как ни странно, благодаря Амелии.       Ваза.       Эмека придумал, что пронесёт их в вазе вместе с охапкой садовых цветов. Его считают подстилкой господина? Ну, так пусть думают, что подстилка выслуживается и таскает больному хозяину цветы. Почему нет?       Так юноша и поступил.       Он зашёл к спальню господина. Решительно поставил на стол вазу и распахнул окна, впуская в душную комнату свежий воздух.       — Эми, что ты… Зачем ты притащил цветы?       Но юноша не ответил. Поклонился и молча ушёл за подносом с ужином. Нельзя выходить из роли. Нужно, чтобы всё было как обычно. Пусть слуги видят, как хозяйский раб суетится и пытается заботиться о господине, кормит и поит его.       Сам Эмека был почти уверен, что это не холера. Иначе Амелия волновалась бы о том, как бы не подхватить заразу от Оливера или даже от самого Эмеки, который находился с господином больше всех остальных. Визжала бы «Не подходите» и уже сейчас строчила бы письма на материк, чтобы папенька забрал её домой «поправить здоровье». Но Амелия была весела и свежа. Она не переживала ни о чём. Оливера не навещала. В лице кухарки нашла чуть ли не подружку.       Нужно только проверить догадку...       Во второй раз парнишка принёс в спальню Оливера ужин. В третий — ещё один ночной горшок. Это тоже не показалось никому подозрительным. Такая уж к Оливеру прицепилась зараза, что ночной горшок стал его другом на несколько дней.       — Эми? — вновь окликнул парня мужчина. Голос его прозвучал слабо и почти жалко.       — Да, господин?       Оливер не успел сказать что-то ещё, как согнулся в рвотном позыве над тазиком у своей постели.       Эмека тем временем вытащил из вазы цветы и вывалил двух попискивающих мышек в пустой горшок. Поставил на пол под прикроватный столик и сел на край постели с тарелкой аппетитнейшего ризотто.       — Эми, я не голоден, — опять сморщился мужчина.       — Хорошо, господин, как скажете, — кивнул юноша. — Ночью я принесу вам ещё воды и лепёшек. Подкрепитесь, когда почувствуете себя голодным.       — Спасибо, Эми. Я, пожалуй, попытаюсь заснуть.       — Да, господин. Мне побыть с вами?       — Побудь.       Эмека так и остался сидеть с тарелкой в руках, глядя на спящего Оливера. Ещё долго смотрел на его осунувшееся, болезненно бледное лицо. Было больно видеть господина, обычно такого сильного, большого и мужественного, таким слабым сейчас. Поэтому пусть Оливер спит, пусть набирается сил. Пусть он поправляется, чтобы снова стать большим и сильным.       С этими мыслями Эмека зачерпнул целую ложку ризотто и скинул её мышам. Те принюхались и занялись трапезой. Вот и отлично. Вот и хорошо.       Юноша сел на пол рядом с «мышиным» горшком, уложил голову на край постели господина и так уснул вслед за ним.       К утру маленькие тушки мышей уже окоченели.