Чёрный хрусталь

      Амелия Гветерлин прибыла в Ист Купер спустя несколько дней. За то время, пока Эмека её не видел, она изменилась. Живот раздался вперёд, щёчки округлились, руки приняли на себя гаитянский загар, а волосы, напротив, чуть выгорели на солнце. Можно было бы сказать, что она похорошела и расцвела ещё больше, если бы не высокомерное выражение лица и явная брезгливость во взгляде, которым она окинула Эмеку.       Юноша ничуть не удивился и не обиделся. Он был рад уже тому, что Амелия по-прежнему в положении и теперь уж точно родит, не схитрит никак, не вытравит дитя. На таком-то сроке уж точно поздно!       Будто прочтя его мысли по этому поводу, Амелия пригладила на животе подол платья и поправила локоны около лица. Она и поменялась до неузнаваемости, будучи беременной, и вместе с тем ничуть изменилась. Чудно!       Впрочем, то же можно было сказать и про Эмеку. Такой же замкнутый и скромный, но теперь девушку встречал не тощий босоногий раб, а пусть и мулат, пусть юный, пусть с рабскими шрамами, но свободный человек и управляющий обширной сахарной плантацией. В отсутствие господина же и до рождения наследника, официально Эмека — и вовсе владелец половины Ист Купера!       Только вот Амелия об этом, очевидно, не знает. Откуда бы ей всё это узнать? Эмека в письме лишь написал, что Оливер пропал без вести, поэтому её присутствие сейчас необходимо здесь, в Ист Купере.       — Добрый день, госпожа Гветерлин.       Девушка фыркнула, никак не выразив удивления тем, что юноша в состоянии говорить. Вместо этого, придерживая живот снизу, направилась прямиком в дом.       — Мои покои готовы? — осведомилась она по-хозяйски.       Эмека плавно, но твёрдо заступил ей дорогу и повторил:       — Добрый день, госпожа Гветерлин.       — Добрый день, — процедила Амелия и тоже с нажимом повторила. — Мои покои готовы?       — Готовы.       — В таком случае отойди с дороги, — прошипела она с милой улыбкой. — Я хочу поскорее принять ванну и прилечь. Натаскай мне воды, да поскорее.       — В-вы не вправе приказывать мне, госпожа Гветерлин, — выдавил из себя Эмека.       — Да кто ты такой, чтобы…!       — Я — свободный человек и до момента рождения наследника господина Купера, вашего ребёнка, я — управляющий плантацией. Сейчас вы у меня в гостях, госпожа Гветрелин. Прошу, не забывайте об этом.       Эмеке стоило большого труда произнести всё это спокойно, но так было нужно. Он мог бы, конечно, безропотно выполнить указания госпожи и не встревать в конфликты, но понимал, что сейчас Оливера рядом нет. Нужно отстаивать и себя, и Ист Купер самому. Если позволить этой девице унизить себя, прогнуть, то плохи будут дела. Она снова начнёт плести свою паутину.       Девушка захлопнула свой хорошенький ротик, настолько оказалась удивлена. Её взгляд скользил по фигуре парня вверх-вниз и обратно. Будто считывал что-то. Изучал. Сопоставлял слова с увиденным. Ей явно не нравилось это.       Эмека же, не дожидаясь ответа, развернулся и с тихим «Следуйте за мной» повёл Амелию в дом.       Стоило распахнуть дверь, как их-за лестницы послышался детский плач. Кикиза, которой Эмека выделил свою старую каморку в качестве комнатки для неё и малышки, как раз укладывала последнюю спать.       — Что это здесь за ребёнок?       — Малышка Кикизы.       — И что она здесь делает вместе с ней, если только мешает и не может как следует работать? Им место в бараке! Я что, буду спать под детские визги?       Эмека стиснул зубы. Есть ли смысл отвечать на такие вопросы? Врать он не мог, а честный ответ оказался бы слишком груб. Не вам, мол, решать, где ей место. И да, вы будете спать под детские крики, если Имани станет плакать ночью.       Эмека подавил глубокий вздох. Ему становилось физически плохо рядом с Амелией. Как же Оливеру повезло вовремя расторгнуть помолвку! Не нужна ему такая ядовитая змея! Пусть бы хорошая девушка, пусть… Эмека принял бы это, не ревновал, не роптал. Амелия просто не заслуживает такого замечательного, такого справедливого и честного человека, как господин Купер.       А он жив, Эмека верил в это. Только найти надо, дождаться, не подвести его, сохранить Ист Купер в целости, не провалить деловые связи. Да, и позаботиться о его ребёнке, когда он появится на свет. Парнишка покосился на живот Амелии. Она ведь вскоре тоже должна будет стать матерью, как и Кикиза. И так жестоко говорить о чужом ребёнке, пусть и чернокожем… Спать под детские крики! Она что, ожидает, что младенец сразу родится молчаливым и благопристойным? Или просто не планирует задерживаться рядом с ним ни минуты?       — Могу я поинтересоваться, когда подойдёт срок у вас? — тихо спросил Эмека.       — Не твоего ума дело, — огрызнулась Амелия. — А это ещё кто?       Она имела ввиду маму-Рудо, которая выглянула из кухни посмотреть на несостоявшуюся супругу плантатора, но Эмека не счёл нужным отвечать. Почему он должен что-то пояснять той, кто затыкает ему рот?       Он молча проводил девушку до её покоев, пообещал ванну в течение получаса и удалился в кабинет, где выдохнул, наконец, с облегчением и аккуратно написал записку для юриста, мистера Мак-Кензи, чтобы он прибыл как можно быстрее.       Уже на следующий день его разговор с Амелией состоялся. Эмека не присутствовал при нём, но совсем в стороне ему остаться не позволили. Девушка бесцеремонно влетела в кабинет, где работал юноша, и принялась орать так, что на первом этаже заплакала бедняжка Имани. Орала Амелия долго и громко, не стесняясь в выражениях. Пожалуй, не будь она леди благородного происхождения, из неё получилась бы отличная пиратка, рыночная торговка или просто уличная хабалка с богатым словарным запасом на все случаи жизни.       Эмека чуть подрагивал от неконтролируемого страха и унижения, но старался не показывать, насколько ему плохо и обидно. Лишь молча слушал оскорбления и обвинения в свой адрес. То краснел, то бледнел, сжимал в пальцах перо и капал чернилами на промокашку. Не произносил ни слова… До определённого момента.       — Будь проклят твой обожаемый Оливер! Будь он проклят! Я счастлива, что он сдох! Так ему и надо, подонку!       — Он жив! — выпалил Эмека, резко поднявшись. Глаза наполнились слезами, горло сдавило, голос осел до хрипловатого карканья, но кое-как проклёвывался наружу. — Он жив и я не успокоюсь, пока его не найдут!       — Ты беспросветный тупица, — язвительно пробубнила Амелия и выскочила прочь.       Эмека долго сидел в одиночестве и пережидал приступ паники и тоски. Оливера жутко не хватало. Его голоса, его рук, запаха. Так хотелось поскорее к нему… Никаких богатств не надо. Юноша готов был, как раньше, сидеть рядом с ним на коленях в одних парусинных штанах, выполнять любые поручения, лишь бы он был жив, здоров и дома.       Накатил вдруг страх, что Оливер действительно может уже быть мёртв. Эмека тяжело втянул в себя воздух и торопливо отошёл к распахнутому окну. Что, если он зря надеется? Как же всё будет дальше?       Нет. Нельзя допускать плохих мыслей. Экспедиция в поисках. Оливера обязательно найдут, и тогда он должен будет вернуться к тому же, от чего и уехал: к чистому уютному дому, к процветающей плантации и ласковому любовнику, секретарю и подручному, на которого можно положиться. Как минимум.

***

      В племени явно готовился какой-то праздник. Это Оливер сквозь мутный сон лихорадки всё же понял. На главной, утоптанной десятками ног, площадке в центре селения готовили большой костёр. Стаскивали туда сухие ветки и листья, укладывали всё это в круг, освобождали место под танцы и веселье. Чернокожие туземцы малевали у себя на лицах и телах какие-то знаки белой глиной, женщины украшали себя бусами из костей и зубов животных.       К Оливеру часто подходили и поили сладким фруктовым соком. Поначалу, истощённый днями голодания и болезни, он принимал сладость даже с удовольствием. Потом от неё становилось уже тошно.       — Не могу… — качал он головой и без сил валился снова на иссушенную землю.       Туземки что-то ласково приговаривали и снова поднимали его голову. Оливер сжимал губы. Ему их разжимали и вливали сок дальше, пока оранжевая жидкость не стекала через его спутанную бороду вниз, на землю.       Мужчину оставили в покое до вечера. Он лежал без сил, морщась от тошноты и боли в ранах, которые после кораблекрушения будто и не думали заживать, а лишь больше воспалились от влажного жаркого воздуха. Волосы прилипли к потной солёной коже. Всё тело искусали насекомые. Кожа от этого теперь зудела, но, связанный по рукам и ногам, Оливер не мог даже почесать места укусов.       «Вернитесь домой, господин» — разбудил мужчину такой родной ласковый голос.       — Эми…       Оливер распахнул глаза в надежде увидеть перед собой смуглое лицо любимого мальчишки с грустными чёрными глазами, но нет, сознание опять поглумилось над ним и подкинуло очередную фальшивку.       Мужчина по-прежнему был на диком острове Карибского моря. Единственный, наверное выживший, но, уж точно, признанный мёртвым дома. Бедный Эми… Он выплакал все слёзы по нему. Иначе и быть не могло.       Оливер почувствовал, что тоже плачет.       Костёр тем временем уже разожгли. Пламя взвилось футов на десять вверх. Размалёванное и увешанное украшениями племя шумно сгрудилось вокруг огня. Оливера подняли на ноги и потащили туда же, сквозь возбуждённую и раззадоренную толпу.       Мужчина взвыл от боли во всех ранах, какие оказались потревожены, но туземцы будто не обращали на это никакого внимания. Они подтащили Оливера к старику в короне из перьев; с морщинистым, как изюм, лицом, и таким же разукрашенным, как и все, только жёлтой краской, а не белой.       Он что-то начал говорить нараспев. Племя хором повторяло. Он протянул к толпе правую руку. Ему почтительно вложили в ладонь костяной нож. Только тут-то Оливер и понял, что за гостем ему довелось быть на этом празднике…       «И ради этого я плыл через рифы и цеплялся за жизнь…» — с горечью подумал он, зажмурив глаза. Что ж, пусть убивают. Сопротивляться он не мог физически — связанный и ослабший от длительной голодовки и лихорадки.       Вдруг над тропическим лесом раздался громкий хлопок выстрела. Туземцы притихли.       Раздался ещё один выстрел, и кто-то на краю толпы с вскриком боли упал замертво. Волна паники распространилась от его тела дальше, и перепуганные туземцы, затаптывая друг друга, с криками кинулись врассыпную. Старика в короне из перьев торопливо потащили за локти в укрытие, а Оливер уже через минуту оказался совсем один рядом с ревущим пламенем костра, и всё, что он мог — дёргаться в своих путах, чтобы проползти какой-то несчастный дюйм подобно полудохлому дождевому червю.       — Сюда! Здесь белый!       Из зарослей выходили люди с мушкетами и саблями.       — Мама Мия! Ещё бы минута…       — Это он? Нам не заплатят, если привезём не того!       — Осмотрите колено. Это особая примета.       Оливера перевернули на спину.       — Вот же дрянь! Колено-то как грецкий орех!       — А по мне так похоже на чью-то старушечью жирную задницу…       — Уж ты-то немало повидал старушечьих задниц, Вилли, э?       Раздался взрыв хохота.       — Живее, парни, чёрт бы вас побрал! Или хотите получить отравленную иглу в зад?! Берём его, и на «Бравого».       Мужчину быстро подняли четверо бравых парней и понесли прочь из лагеря туземцев. Пребывая на границе сна и яви, Оливер слышал английскую, французскую и испанскую речь, причём в перемешку. Один мог спрашивать на французском, а ответ получить на английском, и, что парадоксально, все друг друга понимали. Ох уж эти моряки… Взбалмошный, но бесстрашный народ.       «Господин, я так вас жду… Пожалуйста, вернитесь. Я всё для вас сделаю»       — Эми…       В следующий раз мужчина очнулся уже на борту судна, плавно удаляющегося от берега. Первым, кого увидел перед собой Оливер, был загорелый дочерна юнга с белозубой улыбкой.       — С пробужденьицем, дядь? Как здоровьице? Водички? — подмигнул он, вдавив мужчине в губы горлышко фляги с водой.       Ответить Оливер не смог, но губы разомкнул покорно. Дурак он что ли отказываться от воды?       — Так-то лучше! А то лежите тут, лежите, мёртвый почти. А нам только за живого заплатят.       — Кто… заплатит…       — А мне откель знать? Какой-то рабчонок с Гаити, приставучий, как чайка.       — Эми…

***

      — Что будем делать, мой геренук?       Эмека невольно поморщился от разрывающих уши криков младенца, но на этот раз не Кикизиного, а белого, новорождённого. В опустевших покоях Амелии собрались почти все обитатели хозяйского дома: мама-Рудо, Абена и сам Эмека.       — Она просто пропала и всё? И никто не видел, когда?       — Никто. Мы ведь все спали. Потом младенчик заплакал, но я подумала, что это малышка-Имани. Тогда Кикиза справится сама. А если то господское дитя, так госпожа всё одно нас к себе бы и не пустила…       — Это верно.       Амелия разродилась пару дней назад и вымотала все нервы и Эмеке, и чернокожим слугам. И без того скверный характер стал совсем невыносимым. Девушку раздражало всё вокруг, она злилась и швырялась предметами, но ни разу не заговаривала о своём отъезде. Заяви она, что хочет покинуть Ист Купер, Эмека спокойно снарядил бы ей возок или даже дилижанс, оплатил бы каюту до Европы и пожелал счастливого пути. Никто не держал её тут силком так, чтобы убегать тайно. Какое тут держать! Её терпели-то с величайшим трудом! Что же за варево в голове у этой девушки?       Одно хорошо — ребёнка она оставила тут живым и невредимым. С неё сталось бы придушить его, чтобы отомстить Оливеру и досадить Эмеке. Глупая. Глупая и жестокая змея.       — А Айко? Айко спросили? Она не могла уйти в город пешком со всем своим багажом. Наверняка, взяла бы возок.       Абена понятливо удалилась, а пока девушка ушла к конюху, Эмека немного растерянно взглянул на маму-Рудо.       — Как взять? Как правильно?       Женщина подвела парнишку к младенцу и направила его руки. Маленькое тельце практически уместилось у Эмеки в ладонях. Ручки и ножки возмущённо сучили, пальчики хватали воздух. Визги не прекращались даже когда юноша неловко прижал ребёнка к себе.       Вернулась Абена.       — Айко говорит, что ночью госпожа разбудила его и велела отвезти в город. Он так и сделал.       Мама-Рудо вздохнула и скрестила руки на груди.       — Может, так оно и лучше, — философски рассудила она.       Эмека кивнул на это. Пожалуй, побег Амелии вызвал в нём только облегчение. Он молча вышел из её комнаты и спустился вниз. Младенец у него на руках продолжал неистово вопить, изредка затихая от усталости.       — Тише, маленький, тише, — уговаривал его парнишка.       Он зашёл за лестницу и робко открыл дверь в каморку Кикизы.       — Что же он так кричит? — спросила девушка. Её чернокожая малышка завозилась от шума и тоже принялась хныкать.       — Он голоден… наверное, — неуверенно произнёс юноша. — У тебя хватит молока на двоих?       Кикиза улыбнулась и протянула руки к Эмеке и его крошечному подопечному.       — Имани щедрая девочка. Она поделится.       Скоро в доме воцарилась тишина.