Искусительница

ГЛАВА 1. ИРОНИЯ СУДЬБЫ ИЛИ ЧЁРТОВ НОВЫЙ ГОД

«И мозг может быть эрогенной зоной…» © Ракель Уэлч

У меня иногда были проблемы с учителями, — да знаете, в целом, и со взрослыми, но чтобы доходило до ненависти — никогда. Это просто какое-то недоразумение, ирония судьбы, глупость или бред сумасшедшего, — как удобно, так и называйте эту историю, но обо всём по порядку, естественно. Я поступила на журфак с абсолютно чистой совестью, светлыми мыслями и огромными надеждами, но всё оборвалось мгновенно и резко, когда за моей спиной захлопнулась дверь аудитории философии. Что же, я — молодая, легкомысленная девчонка, на крыльях вдохновения и огромного желания впитывать учебный материал взлетела на третий ряд и уселась рядом со своей подружкой Мариной Жадан*. За огромным преподавательским столом сидел властный и строгий Егор Николаевич Булаткин — мужчина буквально с большой буквы «Е»(блан). О, Господи, все молодые студентки были от него без ума! Бедняжки велись на «бездонные голубые глаза, правильные черты, мощную спину, изящные руки, и, чёрт возьми, татуировки»! Ну, а я… не видела ничего необычного. Передо мной абсолютно обыкновенный мужик, который изрядно устал от нескончаемого потока обучающихся каждый несносный год. Я его искреннее понимала, и, знаете, даже не обращала внимания, пока он не решил отыгрываться на мне. С особым отвращением вспоминаю этот момент… Это был третий месяц обучения в университете. Я влилась в студенческую жизнь как своя: мы с Мариной подружились со многими ребятами и даже забивали на учёбу, прогуливая пары и сбегая с парнями в кино. Оказалось, что Егор Николаевич, дорогой сотрудник коллектива и самый уважаемый преподаватель философии — чёрствый, бессердечный, бесчеловечный сухарь. Всего одна пропущенная пара (ну, ладно, допустим две, потому что со второй мы сбежали) — и между нами завязалась война. Удивительно, что среди всех слабых и боязливых голов он выбрал меня — (о, цитирую!) «блондинку с жвачкой вместо мозгов». Остроумно, очень даже. Мне не нравилась эта тихая битва, которая всегда хотела сделаться масштабной. Но каждый раз, входя в чёртову аудиторию, где сидел Егор Николаевич и уже буравил меня взглядом, желая уничтожить с лица всей планеты, помещение буквально покрывалось языками пламени и держаться было невыносимо, — агрессия доходила до максимума. Мы не били друг друга (ха, ещё бы!), не проклинали (ну, может быть я иногда), не устраивали особых сцен — просто ненавидели и перекидывались язвительными фразами. Егор Николаевич обожал цепляться за меня на парах. Специально задавал какой-нибудь каверзный вопрос, чтобы я стояла и минут десять не знала, как сформулировать мысль (а училась я хорошо, между прочим). В общем, он доставал меня, смеялся и с огромным удовольствием принимал моё поражение, позволяя усесться на место без ответа. — Итак, дорогие мои оболтусы, сегодня у нас новая тема — «Гносеология». Прошу записать, любить и не жаловаться, — радостно оповестил Булаткин, беря в руки крупный кусок мела. Его ладонь быстро и ловко вывела на доске симпатичными буквами название темы. — Клавдия Вадимовна, я вижу, что Вы опять не записываете, а общаетесь с Мариной. О чём можно шептаться на философии? Я хочу научить ваш мозг работать нормально. Клавдия Вадимовна, а, Клавдия Вадимовна, чего же Вы глаза свои красивые — зелёные — прячете? Что такого я сказал? Записывайте, а то в следующий раз опять не вспомните, о чём я говорил, и на вопрос не ответите… к слову, абсолютно банальный. Вам не помешало бы меньше крутить шашни со старшекурсниками и чаще посещать мои пары. Я показала Булавке (это я придумала!) язык, пока он не видит, закатила глаза и набрала в лёгкие побольше воздуха. — Егор Николаевич, а Вы ревнуете, раз постоянно трогаете эту тему, или как Вас правильно понимать? Прогулы есть прогулы, но когда поднимается тема про старшекурсников и Вы учите меня жизни с ТАКИМ лицом, то… Я не успела договорить, и чуть не выдернула себе целую прядь волос, которую игриво закручивала на палец — Булавка внезапно стукнул кулаком по столу, заставив вздрогнуть половину обучающихся. — Как у тебя язык поворачивается говорить такую мерзость, Высокова?! Да чтобы я — многоуважаемый преподаватель и просто замечательный человек — да со студенткой, да ты что..! Тебе следует прочистить язык мылом… если это поможет, конечно, при таких-то фантазиях… блондинка с жвачкой вместо мозгов… — Самое главное, чтобы это помогло Вам, Егор Николаевич. Вы, видимо, профи в этаком удовольствии? — хихикнула я, подперев голову кулаком. Марина, сидящая рядом и что-то активно печатающая своему парню, еле сдержалась, чтобы не засмеяться на всю аудиторию и не напугать и так трясущихся однокурсников. Егор Николаевич мне ничего не ответил, только смерил угрюмо-сердитым взором и уткнулся куда-то под стол, видимо, агрессивно набирая сообщение. Но я не особо обиделась, если честно, пожала плечами и наклонилась к Марине. — Может, тебе замутить с ним, м? У вас такие страсти, — подруга заиграла бровями. Я покрутила пальцем у виска и толкнула её в плечо. — С ума сошла, что ли? Я с ним? Да ни за что! Он бесчеловечный. — А с тобой человечным станет… мужику любви не хватает, а ты! — Он сухой и грубый. — А станет мокрым и мягким! Нет, серьёзно, замути с ним так, в отместку… а то что он на тебя всё «блондинка, блондинка»! Между прочим, для таких романов нужна заряженная черепная коробка, а у тебя всё в порядке с головой. Не знаю, правда, что он так прицепился… — Нравлюсь ему, — легко сделала вывод я и не стала продолжать рассуждать над шутливым предложением Марины. Жили мы с Мариной в моей квартире, которую родители подарили мне за отличную учёбу и самостоятельное поступление в Москву, — я почти получила красный аттестат в одиннадцатом и смогла перебраться в столицу из Екатеринбурга. С Мариной мы дружили с девятого класса, имели общую цель — стать журналистами и поступили в один университет. Мне было не жалко делить жилище с лучшей подругой, да и в принципе не трудно — жили мы адекватно и вполне прилично, редко ссорились и помогали друг другу. Моя комната была светлой, «девчачьей» и простой: кровать, письменный стол, зеркало и шкаф. На стене висели фотографии с друзьями, доска с планами и просто с какой-то ерундой. Около двери привычно валялись туфли, которые я носила чаще всего и просто не убирала. Комната Марины полная противоположность: тоже светлая, но всё на своих местах, ничего больше, ничего меньше. Только стены были увешаны плакатами каких-то музыкальных групп, расписанием занятий и прочей мелочью. В пятницу после пар мы собирались в гостиной и просто отдыхали с бутылкой хорошего вина. Жадан была музыкальным человеком, творческим, и сидела в обнимку с гитарой, наигрывая красивые мелодии. Она даже писала песни — в её комнате была небольшая стопка листов с текстом. Иногда подруга давала почитать их, и мне больше всех понравилась песня «Океан». — Что думаешь насчёт моего предложения? — хихикнула Марина, подвигая гитару ближе к себе. Я отпила вина, поставила бокал на кофейный столик и пожала плечами, устремив задумчивый взгляд в потолок. — Не знаю. Не думаю, что это хорошая идея. Мутить с преподом, тем более таким противным как-то не очень, серьёзно. Другое дело старшекурсники… — я расплылась в довольной ухмылке и упала на диван, схватив небольшую подушку в объятия. Жадан ухмыльнулась и почесала затылок. — А что у меня с этим… как его… Гордеевым? — У-у-у, — протянула я, переворачиваясь на живот. — У меня с ним очень хороший, классный, горячий и страстный секс. Ничего личного, — я хихикнула и закинула в рот виноград. — О, Господи, — закатила глаза Марина и тяжело вздохнула. — Смотри не залети, подружка. — Блять, сплюнь, — мои глаза расширились до размера пяти рублей. — Секс только в трезвом виде и с презервативами. Я не настолько тупая, чтобы трахаться без резинки и залететь в восемнадцать. — Надеюсь, Высокова, очень надеюсь. На этом наш диалог закончился и каждая занялась своими делами: Марина продолжила перебирать струны, а я зависла в телефоне за интересной перепиской с Гордеевым. Димка Гордеев учится на юриста. Мы все узники «МосГУ», только на разных факультетах. У нас внезапно завязался некий роман после того, как мы с Мариной попали в вполне неплохую компанию, где уже был Дима. Мы немного выпили, поцеловались, потом он пригласил меня на свидание — всего их было четыре, на последнем мы переспали. Но мы сошлись на том, что никому не нужны отношения и стали просто заниматься сексом — так, «по дружбе». В целом, жили мы неплохо. Молодость в самом разгаре: учёба, тусовки, компании, отношения и секс — всё, что постигают некоторые студенты, приехавшие в Москву из других городов. Но моя увлекательная история начинается только спустя год, на втором курсе, и связана она с чёртовой философией. Итак, зная все нюансы и некоторых участников данной ситуации, можно начинать…

***

31 декабря, 2022 год, Москва

До Нового года остались считанные часы. Я неплохо закрыла сессию, на неделе слетала в гости к родителям и прочим родственникам, а теперь мы с Мариной готовимся отмечать праздник в Москве. У нас в планах после курантов уехать в клуб и оторваться как следует с нашей компанией, где и Дима будет. Подруга, как ни странно, остаётся в гордом одиночестве, и за это время она крутила роман с каким-то старшекурсником, но больше об этом ничего не говорила. Вроде они расстались, или она его бросила, — я так и не поняла, если честно. Жадан не любительница как-либо обсуждать свою личную жизнь, она всегда остаётся в стороне и если понадобится, даст очень хороший совет. «Тренера не играют», — отмахивалась она, а я смеялась. Итак, кухонный стол скоро треснет от количества роллов и пиццы. Посередине стоит по классике оливье из магазина и две бутылки игристого. На мне сияет симпатичное обтягивающее платье чёрного цвета с неглубоким декольте. На шее цепочка, которую подарили родители, в ушах — серьги, белая копна стриженных по плечи волос превратилась в красивые волны. Я довольно оглядела своё отражение и вышла из комнаты. Марина уже ждала меня в кухне, за столом. Открытая бутылка шампанского меня очень обрадовала и я поспешила сесть на стул и подтянуть к себе бокал. — Наконец-то этот ебучий год заканчивается, — выдохнула подруга. Я улыбнулась и согласно покачала головой. — За уходящий, — мы стукнулись фужерами и опустошили их наполовину. — Когда ты уже найдёшь себе мужика, Жадан? — ухмыльнулась я и закинула ногу на ногу. Марина странно на меня посмотрела, смутилась и поправила платье. — Скоро, Высокова. Ты со своим сначала разберись, — она показала мне язык и средний палец. Я закатила глаза и посмеялась. — Да ладно, я просто шучу. — Что-то под конец года Булавка отстал от тебя, — Марина подвинула тарелку и положила щёку на подставленный кулак. Её голубые глаза метнули заинтересованные стрелы. Я нахмурилась. — Неужели вы подружились, м? — Упаси боже́, — я хмыкнула, — у него наверное просто много работы, вот и не пристаёт больше. Хотя, очень обидно, что эта война закончилась без победителя. Мне кажется, что после праздников он продолжит меня пилить, — Марина рассмеялась, а я недовольно сморщилась и скрестила руки на груди. — Он такой странный. Кринж, — покачала головой подруга. — Мужики все такие. А особенно преподаватели философии. Я вот думаю: может, действительно сыграть с ним в «не влюбись, если сможешь»? А что… надоел он мне. Только и делает, что валит, да вопросы тупые задаёт, на которые ответы сам придумывает и попробуй угадай, что там у него на уме. А я девушка красивая, свободная, молодая, да и оценки мне хорошие не помешают… — я ухмыльнулась. — Хочешь трахаться с противным преподом философии за зачёт? — Почему нет? На вид ему двадцать четыре-двадцать пять… не со стариком же, ну. От него течёт добрая половина студенток, а что мешает тупой Булавке потечь от собственной подчинённой? Должна же когда-нибудь его стена холода и пассивной агрессии рухнуть. От моих рук, — я закинула в рот оливье и довольно улыбнулась. Марина громко усмехнулась и заиграла бровями. — А год назад ты крутила пальцем у виска и тебя почти тошнило от упоминания его имени. Он тебе понравился?! — подруга стукнула ладонью по столу и залилась хохотом. Я злостно вздохнула и закатила глаза. — Перестань уже глаза закатывать, а то такими темпами мозг увидишь… — наконец успокоилась она и со свистом выдохнула, вытирая слёзы. — Не понравился, а просто мою красивую голову посетила гениальная идея. Пора положить конец этой битве и сразить его более тяжёлой артиллерией… — Артиллерией разврата? — Я подумаю, — мы посмеялись и снова взялись за фужеры с шампанским. — Господи, как я мечтала напиться и заставить свои кости двигаться, ты бы знала! — чувственно призналась я и потянулась, поставив фужер на стол. — Я сама истошно хотела наконец оторваться, закинуть несколько стопок текилы и уснуть. Ох… Вскоре часы пробили двенадцать, две тысячи двадцать второй сменился на двадцать третий, а нас с Мариной под окнами уже ожидало такси. Накинув верхнюю одежду и подкрасив губы, мы закрыли квартиру и зашли в лифт. Сознание покрылось лёгкой дымкой тумана от шампанского, и хорошее настроение вполне зашкаливало. С весёлой головой двадцать-тридцать минут в машине прошли быстро и незаметно — мы вывалились из тёплого салона и стояли в очереди в клуб. Пройдя через охрану и встретившись с компанией, все дружно двинулись к отдельному столу, где уже ожидали закуски и алкоголь. Марина села на чёрный кожаный диван и прильнула к кальяну, а я уселась рядом с Димой и кокетливо ему улыбнулась. Он, расслабившись, опустил руку мне на плечи и предложил выпить, протягивая коктейль. Не помню, кто был ещё в тот вечер — в голове оказался сплошной провал в плане лиц. Да и это не самое главное… После громких возгласов в честь Нового года, смеха и поздравлений, компания опустилась в лёгкую беседу. Разговаривали о всяком: об универе, сессии, кто-то уже начал рассказывать свои самые позорные истории, а кто-то молча сидел и отдыхал — наслаждался атмосферой. Ради этого и стоит жить — отмечать с близкими людьми праздники, говорить обо всём на свете. В такие моменты просто отпускают проблемы, тягостные мысли, всё уходит на второй план, да и трезвость в том числе… Итак, ещё несколько коктейлей и даже стопок — и я тяну полностью расслабившуюся Марину на танцпол. Подруга нехотя встала с дивана, отдала кальян Диме и направилась со мной в активно прыгающую толпу. Я едва слышала Элджея с Пошлой Молли — текст мешался с громкими битами, криками, поздравлениями и томным дыханием. Остановившись почти в середине, Марина отпустила себя и начала танцевать, и я вместе с ней. Алкоголь и слишком бурные танцы смешались внутри и произошёл взрыв: лицо покраснело, спина изрядно вспотела, а в голове и ушах пульсировала кровь, блокируя все звуки. Я не останавливалась, мне было слишком хорошо, — я ощущала присутствие Марины рядом, видела её, когда на несколько мгновений открывала глаза, но вскоре она исчезла с поля зрения — видимо, её перехватил какой-то симпатичный парень. Внезапно я врезалась в чью-то спину: судя по тому, что человек не пошатнулся, это был мужчина. Я повернулась и приготовилась извиняться, но увидела Егора Николаевича — преподавателя философии собственной персоной! Ох, моё сознание окончательно перестало быть трезвым, да и мглой покрылось, но это не помешало узнать до омерзения знакомое лицо, которое, кстати, увидев меня, мгновенно сменилось на недовольство. — Господи, Егор Николаевич, здрасьте! А я-то думала, что Вам лет сорок, не меньше, и в такие места уже не ходите, глядя на Ваше занудство… — ухмыльнулась я, наблюдая, как Булавка кипятится — при свете софитов видно, что его лицо обретает неестественно красноватый оттенок. Я набрала в щёки воздуха, дабы сдержать смех, и похлопала препода по плечу, как бы успокаивая. — Да ладно Вам, не злитесь! С Новым годом, Егор Николаевич! Какая же я мерзавка! Мне нравилось наблюдать за сменой эмоций на лице Булавки. Я рассмеялась, ну вот назло, ну потому что он меня достаточно обидел — а после развернулась и ушла к бару. Конечно, мне было очень интересно, что скажет препод на мою язвительность, но в горле как-то пересохло… И давай танцуй, киса, давай флиртуй, киса Ублюдок, я с улицы, пыльный, заряженный, как Кольт Я тут, киса, тебе я друг чисто, тебе не вру, киса Тут мысли вслух, шире круг, без тебя нет эскиза Я вижу волнами, волнами, волнами, волнами волосы локоны Ещё один коктейль ну просто вынуждает меня двигаться! Я оставляю стакан на столешнице и уже хочу пуститься в пляс, но меня внезапно хватают за запястье и усаживают обратно на барный стул. Мои глаза автоматически становятся размером с блюдца, и я в полном недоумении поворачиваю прилично затуманенную голову. Хочу уже скандалить и выпустить познания в мате огрубевшей особи, но даже через алкогольную пелену на глазах я смогла разглядеть Егора Николаевича. — То, что у тебя жвачка вместо мозгов я в курсе, но я не ожидал, Высокова, что ты будешь хамить преподавателю, ещё и таким тоном мерзким, — Булавка покачнулся, крепче ухватившись за столешницу. Я рассмеялась, заприметив в глазах препода крайнее опьянение, чем смутила его и видимо даже обидела. Ха! Вот умора! А я в ударе! — Начнём с того, что мы не на паре сейчас, чтобы Вы меня отчитывали, Егор Николаевич, — начала я, пригрозив указательным пальцем. — Мы находимся в клубе, и, соответственно, наши социальные роли растворяются, так как вокруг нет стен учебного заведения. Чего Вы ко мне вообще прицепились?! Что-то обидело, или, быть может, привлекло? — я широко ухмыльнулась, вальяжно развалилась на стуле и ощутила всё своё превосходство. — Раз уж наши социальные роли растворяются, как ты уже выразилась, то… — О, Господи, какой классный трек, ну! Вы меня конечно извините, Егор Николаевич, но мне не хочется сидеть и обсуждать всякую ересь! Я хочу танцевать! — не даю Булавке одуматься, мгновенно слезаю со стула и прыгаю в толпу. Ханна поёт из колонок, и каждый бит попадает прямо по горячо бьющему сердцу, заставляя двигаться ещё активнее. От рома так невесомы: Свободные, нескромные. Мы совпали рандомно, Смотрим друг в друг томными. Разряженный айкос, Потерянный адрес, Наигранная радость И ты на мне завис. От бара я отошла недалеко, поэтому в повороте замечаю Егора Николаевича: он сидит, закинув ногу на ногу, и внимательно смотрит на меня. Мне кажется, что наши взгляды сталкиваются, и по этой тонкой нити проходит мощное, искрящееся напряжение. Поиграем, Булавка? Не знаю, буравит взглядом он меня, или другую красотку, но я игриво кусаю нижнюю губу, веду бёдрами и поднимаю руки. Расслабленных пальцев касаются разноцветные лучи софитов, в нос бьёт запах алкоголя, пота и электронных сигарет. Бликуют светодиоды, Мы подбираем коды и Глаза напротив не против Узнать, что под моей боди Сердце на мгновение останавливается, и дыхание вместе с ним, когда я ощущаю горячие руки на талии. Длинные пальцы цепляются за края неприлично поднявшегося платья, тянут их ниже, прикрывая точёные бёдра за сеткой капроновых колготок. Это был Егор Николаевич, я знаю точно, и его дыхание сейчас около моей шеи, затем выше — к уху… опаляет покрасневший хрящ, касается носом мочки, хихикает, щекоча… я смеюсь, и невольно прижимаюсь задницей к паху препода, отчего чужие пальцы впиваются в кожу ног. Я кусаю губы, дабы не выдавать секундное удовольствие, а перед глазами всё плывёт: от танцев, алкоголя, чувств… — Как Вы уже выразились, Клавдия Вадимовна, — томно зашептал он, прижавшись губами к ушной раковине. — Наши социальные роли растворяются, — кусается, и я начинаю дрожать, но пытаюсь скрыть это за медленным танцем… — И Вы меня либо задели, либо привлекли… так вот, Клавдия Вадимовна… Высокова… что же Вы думаете? — Я никогда не убегу от пар по философии и от противного препода по ней, — довольно улыбнулась я. Булавка шутку не оценил, провёл ладонями до талии и резко меня сжал, заставляя задержать дыхание. Лёгкие пульсировали, горели, пытались работать, но я словно теряла контроль, сознание… — Ты невероятно пахнешь, — Егор Николаевич снова уткнулся носом в мою шею, надавливая переносицей на чувствительную кожу. Я выгнулась, хихикнула и обхватила рукой голову мужчины, не давая отстраниться дальше эрогенной зоны. — Да что Вы говорите, многоуважаемый Булаткин Егор Николаевич… — ухмыляясь, резко поворачиваюсь в дрожащих руках и невольно валюсь на препода, ухватившись пальцами за напряжённые плечи. — Здесь как-то душно и некомфортно, правда? — я взглянула на него исподлобья, слегка изогнув брови. Он шумно сглотнул, сжал ладони вокруг моей талии и криво улыбнулся. Бедром — о, какой кошмар! — я ощутила самое сильное напряжение, которое могло возникнуть между нами. — Высокова, ты же моя студентка, чёрт бы побрал твои бёдра, — неразборчиво проговорил препод, но я очень старалась уловить смысл каждого слова, но тяжесть, упирающаяся мне в ногу, слишком мешала осознавать. — Мы не в универе, Егор Николаевич, — подмигнула я, — и наши социальные роли потеряли свою силу… — У меня табу, Высокова. Не сплю с блондинками. Предпочитаю брюнеток… ну, или шатенок. Остальные… не возбуждают. — Разве? Я заметила, что глаза препода хищно блеснули в полутьме, когда лучи софитов не задевали наши дрожащие тела. Он прикусил нижнюю губу, немного отодвинулся, но не отпустил. — Табу, Высокова. Табу. — А я крашенная блондинка. Ох, я подкатываю к противному Булавке, преподавателю философии — ненавистной всеми только из-за него, и очень видимо намекаю на секс. Сегодня Новый год же, ну — ночь ошибок, желаний, возможностей, свободы. Но поддашься ли ты, мерзкий препод? — М… а цвет какой? Его язык заплетается, и я смеюсь, но тихо, чтобы он не услышал, не обиделся. Мои ладони аккуратно скользят по широкой, мужской груди, запоминая каждый рваный вздох и томный выдох, чувствуя рельеф чужого тела, температуру… а длинные пальцы за спиной сплетаются в замок, позволяя подойти ещё ближе. — А я брюнетка… знаете ли. Между прочим. Ага, наглая врунья, но зато какая и с каким мужчиной, — Егором Николаевичем, которого хотят все без исключения (ну, кроме меня, естественно), и его ладони сейчас на моей заднице… ох, чёрт. Мысли невероятно путаются в голове, и знаете, я не самый надёжный рассказчик этого вечера, но как помню и чувствую, — повествую дальше… Я смутно помню, как мы с Егором Николаевичем уехали из клуба. Не знаю, предупредила я об этом Марину, — маршрут почему-то был сразу построен ко мне в квартиру. Надеюсь, что этого побега не увидел Дима, да и плевать на него — у нас просто секс и не больше. Если чувств нет, конечно… Итак, подъезд, ключи, парадная, и куртки тяжёлые на пол. В пакете из «Пятёрочки» гремят бутылки с алкоголем, хотя они нам вряд-ли понадобятся — я, стянув со стоп неимоверно надоевшие туфли, взяла Егора Николаевича под руку и повела в гостиную. Только мой горячий препод не захотел растягивать удовольствие, а сразу приступить к интересному, и уже ухватился ладонью за ручку двери, которая вела в комнату к Марине. Я, находящаяся в пьяном угаре, всё-таки осознавала ситуацию и не хотела трахаться с преподом на кровати подруги. Булавка, выпустив разочарованный и тяжёлый выдох, всё-таки пошёл за мной и больше не смел ни за что хвататься. То-то же! Дойдя до «зоны отдыха», я не выдержала и свалилась на диван. Слышу, как гремящий пакет, наполненный бутылками валится где-то сбоку, поднимаю голову и смотрю на Егора Николаевича. Он сел рядом, позволяя положить голову на его колени, и запустил удивительно длинные пальцы в мои волосы, аккуратно оттягивая их у корней. Я прикрыла глаза и расплылась в довольно-расслабленной улыбке, наслаждаясь своеобразной лаской. Неприятный шелест пакета возобновился, и перед лицом я увидела открытое пиво. Взяв бутылку, я приподнялась и сделала несколько крупных глотков, затем отставила алкоголь на столик и снова легла на колени. Булавка тихо вздохнул, провёл ногтями по коже головы и тоже поставил пиво. — Что же это делается, Высокова? — спросил он в пустоту. Я улыбнулась и протянула руку, касаясь чужой шеи и подбородка. Удивительно, что щетина оказалась мягкой и приятной на ощупь — сразу захотелось гладить. — Если Вы меня боитесь, Егор Николаевич, — я медленно поднимаюсь, оказавшись на уровне лица препода. Он бегло посмотрел мне в глаза, уголок губ истерично дёрнулся. Я ухмыльнулась, приблизившись на ещё несколько сантиметров, так, чтобы моё шумное и тёплое дыхание легло на губы философа. — Можете уехать. Я же не держу, и насильно не тащила… что-то иное привело Вас сюда, не так ли? Может, притяжение, может, интерес, может… не знаю, что у Вас на уме даже, Егор Николаевич. Вас — философов — невозможно читать, вы вечно закрытая книга с комом мыслей и раздумий… — Я ничего и никого не боюсь. Поняла? — грозно отчеканил Булавка, опаляя лицо запахом алкоголя и сигарет. Его губы были в неприличных миллиметрах от моих, и мы назло не касались, чего-то выжидая. Я смотрела в глаза препода, прилично покрытые пеленой алкоголя. — Докажите, Егор Николаевич. Я ведь не ведьма… в конце концов. Мгновение — толчок — поцелуй. Сначала неловкий, медленный, без особого напора, дабы не спугнуть, а затем… быстрый, страстный, и я уже сижу на коленях у Егора Николаевича, неприлично раздвинув ноги вокруг его торса. Мужские, сильные руки хватаются за мою талию, скользят по напряжённой спине и острым лопаткам. Перехожу в небольшое наступление и отрываюсь от губ Булавки, начиная неспеша оставлять горячие поцелуи на шее. Под губами пульсируют набухшие вены, выступившие в некоторых местах. Егор Николаевич откинул голову, открывая больше мест для ласки, но я отстранилась. Только препод не оценил, сверкнул оскалом и внезапно подхватил меня за бёдра, поднимаясь с дивана. В ногах зазвенели бутылки, заставляя пьяную голову обалдеть на несколько секунд. — Где, блять, спальня, Высокова? Где она, мать твою, я сейчас сдохну от возбуждения, хватит с меня… — За Вами, Егор Николаевич. До моей комнаты мы добрались почти без происшествий и травм, благодаря моим рукам, которые я успевала вытянуть, чтобы избежать неприятного столкновения со стеной. Нас накрывала страсть: мы целовались, тяжело дыша, кусались и шептали какие-то пошлости. Каждый шорох, звук, стон, мерзкие фантазии — всё растворялось и прилипало к стенам, а они увидели слишком много. Булавка кинул меня на постель, оказавшись сверху. Я хотела прильнуть к его ключицам и подарить нереальное наслаждение, но препод не позволил мне это сделать — начал целовать шею, плечи, подбородок… не могу сдерживаться, эти прелюдия доводят меня до трудно описываемых эмоций и ощущений. Внизу живота завязывается тугой, пульсирующий узел, который посылает импульсы возбуждения во всё тело. Перестаю себя контролировать окончательно и снимаю с Егора Николаевича футболку, кидая её на пол, а сама припадаю к груди, где вечными узорами красуются татуировки. Оставляю несколько засосов, за что получаю смачные шлепки по ляжкам, и позволяю буквально сорвать с себя платье. Оказавшись перед преподом в чёрных кружевах, моё лицо кидает в жар, но далеко не от смущения — от превосходства и вожделения. Булавка, не менее красивый и возбуждённый, нетерпеливо облизывает губы, но всё-таки сдержанно ведёт горячей ладонью по моей ноге, переходит к бедру и поднимает взгляд, как бы спрашивая разрешение… Тяну Егора Николаевича в ещё один страстный поцелуй, и мы больше не сдерживаем порыв страсти. Остатки одежды летят к чертям (туда же, где мои бывшие), и мы буквально набрасываемся друг на друга. Блестящий преподаватель философии, многоуважаемый Булаткин Егор Николаевич сейчас ныряет между ног и припадает губами к шёлковым складкам промежности, заставляя собственную студентку кричать от удовольствия. Я прогнулась в спине, когда к слишком опытному языку добавились пальцы, вынуждая меня хрустеть всеми костями и познавать прелести хорошей растяжки. Несколько минут и приходиться поменяться местами, но Булавка не вытерпел, потянул меня на себя, позволяя оседлать. Я достала из ящика смазку, прилично выдавила на ладонь, и сплетаясь в жадном и глубоком поцелуе, села на член. Егор Николаевич обхватил меня двумя руками, прижался грудью… фрикции внутри заставляли дрожать, стонать, изгибаться и хвататься за изголовье дрожащей кровати. Препод сжимал мои ягодицы, целовал шею, ключицы, а я шептала на ухо гадости, свои самые сокровенные фантазии, кусала мочки и скользила пылающим языком по хрящам. Иногда проскакивали маты, смачные ругательства, и мы друг друга наказывали: оставляли засосы, шлёпали, сжимали, доводили — останавливались и не давали приблизиться к пику… — Почему… почему ты меня ненавидишь? — не замечаю, как игривое и томное «Вы» сменяется на прохладное и тихое «ты». Булавка сначала не отвечает, меняет позу, поставив меня на колени и резко схватив за предплечья. Он потянул моё тело на себя, вошёл в изнывающее влагалище и вновь сжал руки, а после наклонился к уху и зашептал тихо-тихо, но в моей голове пульсировало сердце и кипела кровь, мешая воспринимать звуки вокруг. — Я тебя не ненавижу, Высокова, — толкается, отчего я мычу и выпускаю выдох. Лёгкие горели. В груди колотило, дорожало, било. Оргазм близко. — Я вывожу на эмоции. Не умею по-другому с теми, кто очень нравится… — последние фразы теряются в моём звенящем стоне. — Что…? Булавка принципиально молчит. Отпускает предплечья — я валюсь пылающим лицом на ледяные подушки и кричу, когда препод хватается за ляжки. Ещё несколько минут и я кончаю, полностью рухнув на постель. Егор Николаевич, тяжело дыша, опускается следом, стягивает презерватив и кидает на пол. — Ну что, Высокова? — препод тихо смеётся, переворачивается на бок и закидывает руку на мою спину. Я слабо улыбнулась, обняла подушку и выдохнула. — С Новым годом, твою мать… Так и закрутилось, собственно. До сих пор неизвестно — это ирония судьбы, или всё-таки мы идиоты…