Желтые розы с твоих губ

Будничный день расплескивал серебряный свет по комнате, заставляя юношу открыть свои глаза и наконец взглянуть в окно. Снежинки падали с неба, покрывая ими всю землю, покрывая деревья, дома, машины, а самое главное – недовольных людей. Они все шли и шли куда-то, своими монотонными шагами, нагоняя грусть на Хёнджина. Подоконник будто бы прогнулся под его весом, когда он забрался на него, а после, находясь в удобной позе, подпёр стекло плечом. Как же не хотелось никуда идти, ему хотелось остаться здесь, в холодном доме, остаться и никуда не уходить. Ведь если он выйдет, ему придется вновь встречаться взглядами с теми людьми, придется разговаривать, а он не хотел. Его разум был до самых глубинных костей пропитан неприятным табачным дымом, а губы искусаны в кровь после прошедшей ночи. Кровь была не только на его губах, но и на белоснежной простыни, что так непоколебимо лежали на кровати, абсолютно небрежно. Снова идти в душные кабинеты колледжа он не хотел, но его оценки и отец требовали этого, невесомо давая подзатыльник за то, что он слишком обленился. Но он не ленится, он просто сгорел, как спичка. Потух, будто бы никогда и не горел. Его мешки под глазами уже можно было измерять метровой линейкой, пока он заучивал конспекты и пытался записать всю нужную информацию, сидя за ноутбуком, что так и выжигал глаза своим ярким светом. Неужели он не видел те страдания парня? Да даже если так, то обычная железка явно не способна на чувства человека, вряд ли чувствует усталость, вряд ли чувствует то обжигающей чувство стыда и непонятное ощущение одиночества. Иногда он грел ноги у камина, погружаясь в бесчисленные мысли, но при этом заглушая разум. Совсем скоро рождество, а он даже не украсил свою квартиру. Да и ему это было незачем. Для чего, если он живёт тут один, а рождество ассоциируется у него с печальными снами и трагическими сказками? Его спокойные будни будто парализовали внутри него стремление хоть что-то делать. Он забросил рисовать… Хёнджин любил это дело. Раньше. Любил сесть буквально между ног друга, спиной прислоняясь к теплой груди, наблюдать за пылающими огоньками, пока руки сзади обнимают его. У самого в руках скетчбук и карандаш. Вырисовывая тонкие линии грифелем, наблюдал за искорками печки, а потом вновь приступал к своему занятию. Тепло, уютно – необычайно грело душу Джинни. Его воспоминания прервал будильник, который прозвенел достаточно громко. Он будто вывел студента из транса, заставляя подняться с подоконника и пойти наконец собираться в колледж. Стандартная процедура: пойти умыться, собрать портфель, одеться и наконец поесть пару бутербродов с несладким чаем, потому что сахар давно закончился, а заходить в магазин не хотелось. Когда-нибудь он определенно научится собираться с вечера, готовить форму, а не идти в мятой рубашке, потому что она первая попалась под руку. А ведь раньше все было иначе. Он был опрятным, еда в холодильнике была всегда, а кровать заправлена до иголочки, не прикопаешься, в комнате всегда чисто, в голове порядок. Но всему же есть конец, правда? Вот и у него тоже. Дорога до медицинского занимала не так много, минут десять, не больше. Если ускорить шаг и идти под энергичную музыку, то, может быть, он дойдет даже за каких-то жалких минут шесть-семь. Но зачем это делать, когда можно вновь включить свои депрессивно-лаконичные треки, идти настолько медленно, что шаг сравняется с движением очереди в МФЦ. "Milk cassette X" – его любимая песня в последнее время. Она дает стимул думать о чем-то таком запредельном, унося свой разум в далекое будущее, а может наоборот, прошлое… Оно будет добавлять воспоминания, ломать, крушить тебя, но как только ты дойдешь до "царства знаний", поднимаешься на скользкие и очень тяжелые для тебя ступени, сразу все воспоминания канут, а песня уйдет на второй план. Остался последний год. Всего год. Хенджин ни разу не прогулял ни единой пары самовольно и без причины, был на всех, записывал каждый конспект, рисовал довольно детально каждое строение органов и костей. А вообще, он единственный, кто в классе замечательно знал латынь. Всепоглащающий аромат забытых книг, вымотых полов, зашкурнных стен, наголо отмытых парт, деревянных стульев и чего-то ещё очень старого поглощал с новой силой. Он затягивал, хотя Хван этого вовсе не хотел. Он хотел оказаться дома, укутаться в свой старый плед, сесть возле камина и опять мечтать и вспоминать о прошлом. Когда-то же он мог разговаривать с Ликсом, правда? Когда-то мог, но никогда не говорил о своих чувствах. Это ему казалось бессмысленным. Зачем говорить, когда и так все понятно? Хенджин был ему безразличен в романтическом плане. Для него это была лишь дружба – личные, устойчивые отношения между людьми, на основе симпатии, уважения, общих интересов, духовной близости, взаимной привязанности и понимания. Однако, была тонкая грань между этой "симпатией" и настоящей любовью у Хенджина. Обшарпанные коридоры нагоняли тоску, пока Хенджин шел в свою аудиторию. Он опять помятый. Даже чудесная кукольная внешность не спасала его от синяков под глазами, а наносить что-то на лицо ему просто не хотелось. Зачем тратить деньги, если можно тратить часы на хороший сон, который правда очень часто прерывала его новая подруга – бессонница. Она вместе с панической атакой часто навещали Хвана, заставляя его глотать воздух, но ни капли кислорода. Абъюзивные отношения у него были с друзьями, однако. Но даже если так, это ничего не меняло. Не меняло того, что Хван опять заходит в душную аудиторию, в которой стены давят со всех четырех сторон, в которой преподаватель своим отвратительным акцентом произносит слова, говоря, что вот, они не сдадут сессию, если не будут готовится, что вот, они не смогут защитить диплом (а вообще, почему диплом такой беспомощный и от кого его надо защищать?), однако Хенджин уже постепенно приступает к его написанию и такие угрозы его явно не тревожили. Десять, а то и двадцать минут уходило только на то, чтобы Сухо-хён, довольно дряхлый уже старичок, наговорился вдоволь и наконец начал рассказывать новую тему, параллельно с этим что-то записывая на доске. День прошел как обычно. Медленно, тягуче, словно мед, который начал застывать на воздухе, вступая в химическую реакцию. Он даже идти сегодня никуда не хотел, хотя договорился прогуляться вместе с Ханом к часам семи вечера. Может быть, это было к лучшему. Развеяться и просто поговорить на насущные темы, это было явно лучше, чем сидеть дома, где каждая вещь напоминала его. Кстати, на паре он вновь видел эту белёсую макушку, незамысловато и вальяжно расхаживающую между рядами. А ведь на неё даже никто внимания не обратил. Он дотрагивался своей тонкой рукой и короткими пальцами до деревянных парт, всё ближе и ближе наступая к Хенджину. Он подошёл сзади, оплетая часто вздымающуюся грудь своими белыми руками, будто их окунули в отбеливатель. Он невесомо нагнулся над Хенджином, обводя его взглядом, изгибаясь не по-человечески. Его шея была непроизвольно длинная, а глаза такие добрые-добрые, какими и запомнил их Джинни… Его улыбка расползалась по лицу, заглядывая в глубокие черные глаза. Но как только Хенджин захотел дотронутся до его лица вновь, ему не дали. Фигура растворилась не дав и надежды на возвращение. Слезы брызнули из глаз, как у тех клоунов из мультиков, однако они были явно настоящими.

°°°°°

Кашель разъедал рёбра, он давился каждый раз при воспоминаниях, заражая себя новой болезнью. Оу, нет, вовсе не ротовирусной. Никаким не ОРВИ, вообще нет. Она шла откуда-то изнутри? Она заполняла его органы и легкие, заставляла кашлять, но сколько бы его не заставлял Хан ходить по врачам ничего не диагностировали. Он все выдумал? Он выдумал влюбленность? Но как? Феликс же не умер, правда? Отнюдь… Прости, Джинни, он погиб, а ты не успел.

°°°°°

Дождливый день, опять. Но сегодня он решил прибраться, решил, что всё-таки бардаку тут не место и хотя бы с чего-то нужно начинать, чтобы хотя бы единственный луч солнца проник в эту конуру забытого художника и забытых воспоминаний. Начал он конечно же со своей комнаты. Оглядев масштаб проблемы, парень расфокусировано взглянул на стол и со вздохом начал к нему подходить. Ручки, карандаши и текстовыделители были аккуратно поставлены в подстаканник; ноутбук закрыт, а все провода от него спрятаны за стол; настало время бумажек. Все они очень важны и их лучше рассортировать перед тем, как он решил сложить их в шкаф, в котором решил прибрать оставшуюся грязь. Он навел свой порядок по новой. Справа лежали все тетрадки, а слева осторожными рядами выставлены боком линейки, фломастеры, карандаши, циркуль и еще пару вещей. Тетради кстати не помещались в один шкаф, поэтому он открыл второй, где также был бардак, вот только там уже лежали учебники, которые он убирал так же аккуратно, так, чтобы все было в легкой доступности. Вглубь он убрал кое-какие свои вещи, которые были не для учебы, а скорее для простого хранения прошедших грёз. Стол у него занял пятнадцать минут и он где-то отрыл колонку. Заиграла вторая его любимая песня awfultune - redesign (don’t romanticize my life). Обычная, наверное, для кого-то, но в ней были некоторые нотки из жизни Джинни.

Rain, rain go away,

Come again another day.

I wanna live forever,

But mental illness gets in the way

(Дождь, дождь, уходи прочь,

Приходи снова в другой день.

Я хочу жить вечно,

Но на пути встает психическое заболевание)

Начало песни слегка забавляет Хенджина, но тот ни на секунду никуда не уходит, а продолжает убираться, уже меняя постельное белье и заправляя кровать. Он поднял все с пола, посуду унес на кухню, а потом начал собирать свои вещи. Опять кашель. Опять в шелковых легких будто проходились бензопилой и разрезали органы, подцепляя другие. Скромная квартира постепенно приобретала хотя бы немного, но презентабельный вид. Будто тут не бомж живет, а на самом деле настоящий принц. Хотя это не так. Он не принц, он становится ходячим трупом, что теряет все свои силы, пока семя внутри так и распространяется. Оно перемещается быстро – сначала в дыхательном тракте и легких, что и вызывает кашель. Затем семена-вирусы распространяются по кровотоку в сердечную систему и иные органы. Паразитизм, не иначе.

And the next minute i’m fine.

I can’t believe myself,

Im overwhelmed,

I think i've lost my mind.

(А в следующую минуту я уже в порядке.

Я сам себе не верю,

Честное слово,

Кажется, я сошёл с ума)

Он пошел в ванну, чтобы вновь отнести грязные вещи. И опять он… Свесив ноги, светловолосый парень сидел на стиральной машине, ярко улыбаясь. Хенджин тут же зашелся в диком кашле, согнулся и чуть ли не рухнул на пол, выкашливая, казалось, всю кровь, что была у него. Она скрежетала, необходимо сильно и быстро парализовала его горло. Да за что ему это всё. Он же забыл его. Забыл его чудесные руки, забыл его добрые-добрые глаза, забыл его аккуратную улыбку, забыл его чудесные и невозмутимые слова. Забыл… Не забыл. Звуки приглушены, песню и вовсе не слышно, в ушах звенит так сильно что, казалось, венки на висках скоро лопнут от этого вселенского напряжения. А ведь парень и не шелохнется, он неимоверно близко к Джинни, но даже не взглянул в его сторону. А почему должен? Он смотрит в другое место. Смотрит в проём, где стоит другой Джинни. Он более красив, более прекрасен, более чувственен, более аккуратен. Он вообще более. Феликс, за что? Негласный крик поник в цветении лепестков, а закрытый голос не мог вырваться наружу, считая, что засидится тут подольше. Он и не хотел шевелится, решил сам, что для Джинни так будет лучше – молчать. А его подруга пришла быстро, хватая его за горло, заставляя глотать воздух ртом. Он сжался весь, его сердце заходилось диким ритмом, а из глаз брызнули слезы. Губы дрожали, а из них невероятно быстро вырывались желтые бутоны. Ядовитые, неимоверно дикие и настолько противные, что проижигалт язык своим соком. Розы и вправду красивы, но не прикасайся к их шипам.

Он отключился прямо на кафеле в ванной, заставляя себя же кануть в этом забытом богом месте. Он гнил быстро, неимоверно. Он как-то давно залез себе в глотку, вытаскивая оттуда целый сорняк.

Если за розами не ухаживать, они ранят тебя.

Он всего лишь горемы́чный влюбленный, который не смог. Феликс его не видел. Даже в собственных галлюцинациях. Даже в собственных снах он его не замечал. Он бы хотел отомстить, но его легкие слишком быстро заражались. Его легкие становились тяжёлыми, сливаясь с ледяным кафелем в ванной, примагничивая к нему давно отключившегося Хвана.

°°°°°

Он вновь очнулся в холодном поту, в луже крови и желтых лепестков, что будто заигрывали с ним и неистово сильно били по его тене забытости. Они напоминали, что, к сожалению, Хенджин ещё жив и никуда не денется от этого. Он будет блуждать от бессонницы, к панической атаке, а от нее к влажделебным приступам. Его не встретит Феликс больше с добродушной улыбкой, не обнимет и не скажет, что он самый лучший. Да он так и не говорил. Хенджину это все показалось. Никто ему не говорил таких слов. А Феликс никогда не был его парнем. Он себе все надумал.

Он погиб в муках боли,

В приступах непревзойденности.

В своей ничтожности

Он покинул свое же тело в скрежете смоли.