Наше бремя

      Дазай медленно поворачивает ключ в замке. Щелчок звучит слишком громко для этого утра — будто квартира дышит вместе с ним и не хочет отпускать. Почти всегда, уходя на работу, он запирает дверь: когда он уходит, Чуя всё ещё спит. Потом, конечно, рыжик будет ворчать, кричать, размахивать руками и обвинять Осаму во всех смертных грехах за то, что его не разбудили. Но Дазай просто не может. Не сегодня. Не никогда. Перед выходом он замирает в дверном проёме спальни. Смотрит так, словно боится разрушить картину одним лишним вдохом. Чуя спит — и в эти моменты он кажется нереальным. Почти неземным. Чуть приоткрытые губы, словно он собирается что-то сказать во сне. Ресницы едва заметно дрожат, отбрасывая тени на щёки. Руки согнуты у лица — жест доверчивый, беззащитный. Рыжие локоны рассыпались по подушке хаотично, будто огонь, который внезапно погас, но всё ещё хранит тепло. В такие минуты Дазай думает, что ангелы, если бы существовали, выглядели бы именно так. Но он знает — Чуя не всегда ангел. Иногда в нём вспыхивает нечто иное: резкое, дикое, живое. Как буря, как пламя, как ночь без звёзд. И в этом контрасте — вся его суть. Он, как и все омеги, которые занимаются половой жизнью, превращается в чёртого демона. Что Дазаю очень нравится… Мягкость сна и ярость бодрствования, тишина и гром. Дазай усмехается едва заметно. Он любит обе стороны. Возможно, именно поэтому каждый уход даётся ему чуть тяжелее, чем следовало бы. Он тихо закрывает дверь. И квартира снова погружается в сон — вместе с тем, кто в ней остался. Дазай заходит в квартиру и, не включая свет, ставит пакет на пол. Пластик тихо шуршит, отзываясь эхом в прихожей. В другой руке — букет роз, ещё прохладных, с едва уловимым уличным запахом. Он замирает. Ждёт. Вот сейчас послышатся быстрые шаги. Дверь распахнётся, и Чуя, как всегда, налетит на него, обовьёт шею руками, начнёт что-то говорить сразу обо всём — громко, сбивчиво, живо. Но квартира молчит. Ни шагов. Ни голоса. Только глухое тиканье часов где-то в глубине. Брови Дазая медленно хмурятся. — Чуя? — Зовёт он, разуваясь, и его голос звучит чуть тише, чем обычно. Ответа нет. Осаму проходит дальше, заглядывает в комнаты одну за другой. Гостиная — пустая. Спальня — аккуратно заправлена, слишком аккуратно. Кухня — чистая, словно туда сегодня никто не заходил. С каждой секундой внутри что-то сжимается, неприятно, холодно. Остаётся последняя дверь. Ванная. Он открывает её — и тревога мгновенно тает. Чуя лежит в наполненной ванне, полулёжа, с закрытыми глазами. В ушах — наушники, от которых тонкими нитями тянется музыка. Он слегка покачивается в такт, едва заметно пританцовывая, будто мир вокруг перестал существовать. Вода мягко колышется вокруг него. С таким животом, думает Дазай, нужно ещё постараться, чтобы двигаться так свободно. Но, как видно, Чуе это нисколько не мешает. Рыжие пряди липнут к вискам, лицо спокойное, расслабленное — редкое зрелище. Он улыбается чему-то своему, слышному только ему одному. Дазай опирается плечом о дверной косяк и выдыхает. Медленно. Глубоко. Букет всё ещё в его руке. И в этот момент он понимает, что ожидание стоило того. — Чуя… — Выдыхает Дазай, и в этом выдохе больше, чем просто имя. Накахара вздрагивает, словно его вырвали из другого мира. Глаза распахиваются, на мгновение мутные от музыки и тепла воды. Он чувствует холодок — от открытой двери, от реальности. — Дазай! — Резко говорит он, дёргаясь и поспешно снимая наушники. Музыка обрывается, и ванная наполняется тишиной, нарушаемой лишь каплями воды. — Чуя, ты мне не отвечал. — Осаму говорит спокойно, но в голосе всё же проскальзывает напряжение. — Я подумал, что с тобой что-то случилось. Накахара щурится. Несколько секунд он просто смотрит на мужа, а потом выражение лица резко меняется. — А проверить комнаты не судьба? — Язвительно бросает он. — Именно поэтому, Осаму, я не хотел, чтобы у моего ребёнка была твоя фамилия. Вдруг тупизм по фамилии передаётся. Он фыркает, уже начиная шевелиться. — Хотя нет, точно… ты же его и заделал! Он пытается выбраться из ванны, но вода плещется, ноги скользят, и вся бравада моментально теряет устойчивость. — Подай мне руку! Дазай молча подходит. Кладёт букет на стиральную машинку — розы выглядят странно неуместно среди плитки и пара — и осторожно берёт Чую за руку. Держит крепко, уверенно, словно якорь. Когда Накахара наконец встаёт на ноги, он тут же скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается. Подбородок задран, плечи напряжены. Обиделся. Дазай остаётся стоять напротив, чуть наклонив голову, разглядывая мужа так, будто пытается разгадать сложную задачу без подсказок. В ванной тепло, пахнет водой и чем-то знакомым, домашним. Капли медленно стекают по коже Чуи, но он будто нарочно этого не замечает. Осаму молчит. Смотрит. Думает, когда именно и за что он снова оказался виноват — и почему, несмотря на всё это, у него на губах начинает появляться едва заметная улыбка. — Ну. Я жду. — Чуя начинает нетерпеливо топать ногой, перед этим скорчив выразительную рожицу, будто бросая вызов. Но, быстро поняв, что от этой скумбрии ничего внятного не дождёшься, он переводит взгляд в сторону — и тут же натыкается на букет. Только тогда до Дазая доходит, чего от него хотят. Он едва заметно вздыхает, берёт розы и аккуратно вручает их мужу, стараясь спрятать стебли от нежного тела. Вслед за этим он легко чмокает Чую в губы. Тот, фыркнув, выходит из ванной и направляется на кухню. — Чуя, ты не оделся! — Доносится ему вслед возмущённый крик. — А как я оденусь, если у меня в руках букет, который мой муж не забрал, чтобы я оделся? Видимо, ты хочешь, чтобы я заболел. Чуя ставит розы в вазу, которую, как оказывается, подготовил заранее. Дазай, бросив одежду Накахары на стул возле стола, подходит сзади и аккуратно обнимает его, осторожно, будто держит нечто особенно хрупкое. Он отодвигает рыжие волосы и нежно, почти невесомо целует в шею. Его руки скользят по талии Чуи и останавливаются на округлившемся животе, в котором растёт их общий ребёнок. Чуя расслабленно закидывает голову ему на шею, и Дазай тут же кладёт подбородок ему на плечо. Одной рукой он мягко поглаживает живот, медленно, успокаивающе, а второй поддерживает снизу. В этот момент в кухне становится удивительно тихо и тепло — так, как бывает только дома, где не нужно притворяться и где всё настоящее. — Малыш, ты не против, если твоей мамочке папочка доставит удовольствие? — Спрашивает мужчина. На что чувствует укус в шею и пинок в руку. — Хватит моему ребёнку расказывать о своей извращенной фантазии. — Морщится рыжик. — Ну, чувствуешь? Он не против. Тем более, откуда он может знать, какое удовольствие я доставлю своему мужу. Осаму целует Чую — осторожно, почти невесомо. Их губы едва соприкасаются, и в этом поцелуе нет ни спора, ни обиды. Только молчаливое понимание: все эти колкости и резкие слова — лишь вредность, особенно сейчас. Беременность сделала Чую до ужаса раздражительным. Он вспыхивает по мелочам, злится на свою неустойчивость, а потом злится ещё сильнее из-за того, что злится. Его это бесит. И этот замкнутый круг выводит его из себя. Но вместе с этим он стал удивительно мягким — словно все углы сгладились. Он немного округлился, стал пухленьким, тёплым, уютным. Дазай иногда ловит себя на мысли, что мог бы предложить Чуе оставаться таким всегда, но прекрасно понимает, чем это закончится — быстрым ударом и громким возмущением. Большую часть беременности Чую мучает токсикоз, усталость, перепады настроения, и это выматывает его до предела. И всё же Осаму с каждым днём влюбляется в него всё сильнее. В эту мягкость, появившуюся из-за беременности. В пальчики, которые он любил целовать перед сном. В то, что Чуя теперь не может носить кольцо, и из-за этого, надевая свободные вещи, выглядит почти так же, как раньше — живот не сразу заметен. Иногда это привлекало внимание других альф. Они подходили ближе, задерживали взгляд, пытались заговорить. Но стоило им почувствовать чужой запах — спокойный, уверенный, принадлежащий другому, — как они почти сразу отступали. А Дазай просто оставался рядом. И понимал, что любит этого рыжеволосого с каждым днём всё сильнее — таким, какой он есть сейчас. Дазай, удерживая Чую за талию и прижимая к себе спиной, медленно ведёт его к кровати. Его движение спокойное, уверенное, будто он боится спугнуть момент. Он касается шеи мужа губами — легко, почти невесомо, больше жестом заботы, чем страсти. У кровати Осаму останавливается, разворачивает Чую лицом к себе и на мгновение задерживает взгляд, словно проверяя, всё ли в порядке. Затем аккуратно, бережно укладывает его на постель, так, будто держит нечто особенно ценное. Матрас тихо прогибается, а в комнате воцаряется спокойная, тёплая тишина — та самая, в которой не нужны слова. Наконец-то в этой тишине появляются влажные звуки. Осаму нежно касается своими губами тела ЧУИ, иногда оставляя красные отметины. Опускаясь все ниже он доходит до сосков, начиная посасывать один из них. Припухшие соски при малейшем трении о них доставляли целую кучу эмоций Чуи. Громкий стон заполняет комнату. Второй сосок зажимают пальцами, будто в тиски. Низ живота Накахары, дает о себе знать, непроизвольно поднимаясь вверх. Прикусив зубами нежную плоть, Осаму вызвал громкий вскрик, а после непонятное бормотание. Руки на широких плечах сжимались, чуть царапая ногтями. Осаму улыбнулся, продолжая дорожку поцелуев до самого паха. Поцеловав головку члена Чуи. Член Накахары был небольшим, что считалось нормой для омег, но Дазай очень бы хотел, будь он еще поменьше, его это крайне заводило и умиляло. Взяв в рот весь фаллос мужа, Дазай получил громкий вскрик и давление на плечи. — Чу-Чу…? — Тихо зовёт Осаму, склонившись ближе. — Ммм… — Чуя приподнимает голову, сонно щурясь. — Тебе хорошо? — Да… — Так же тихо отвечает он, не открывая глаз. Дазай улыбается почти незаметно. Он осторожно тянется рукой к тумбочке рядом с кроватью. В верхнем ящике — коробка с тем для игр. Он не спешит. Чуя лежит спокойно, позволяя Осаму быть рядом, и этого уже достаточно, чтобы мир на несколько минут стал тише и мягче. Осаму достает из неё смазку. Он сел между ног Чуи и раздвинул их, при этом укусив его в бедро. — Осаму! Ты что, собака?! — Возмущённо фыркает Чуя. — Сколько раз говорил: не кусайся! — Но когда я укусил твой сосок, ты не возражал. — С ленивой усмешкой отвечает Дазай. — Грх… отвали! — Чуя дёргается, сердито отворачиваясь. — Придурок. Умеешь же всё испортить. Он пытается подняться и уйти, резкий, обиженный, уже на грани вспышки. Но Дазай успевает перехватить его — аккуратно, но крепко, удерживая за руки. Не грубо. Скорее настойчиво, словно не давая ему сбежать от разговора и от чувств, которые оба не умеют выражать спокойно. — Чуя. — Тихо произносит он, уже без шуток. — Хочешь, что-бы я тебя связал? Знаешь… в прошлый раз тебя очень даже понравилось… — На это рыжик скалится, а Осаму только хмыкает. Он берет смазку, капает себе на пальцы. После закрывает и откидывает на другой конец кровати. Берёт одну ногу рыжего и закидывает себе на плечо. Парень надавливает пальцем на дырочку мужа. — Мха Из рта Накахары слышится стон. — Не так резко… — Чуя бьёт ногой по плечу брюнета. Осаму двигает пальцем в разные стороны и добавляет второй палец. Он разводит ими на манер ножниц, раздвигая стеночки. Ещё через пару минут парень находит точку наслаждения. Накахара словно сходит с ума. Он выгибается и сжимает в руках одеяло. Дазай добавляет ещё один. — Вставь уже мне! — Чуя! Но я и так тебе вставил! — Придурок… вставь… — Ну же, Чуя! — Говорит Осаму, а сам давит на простату. — Грх… Вставь свой член! — Хорошо, милый… — Дазай достаёт свои пальцы и целует Чую в щеку. Он глазами пытается найти, куда закинул смазку. — Милый, можешь подать смазку, она около твоей головы. Чуя поворачивает голову и берет в руки коробочку, а после передаёт Осаму. Дазай же в это время снял штаны вместе с нижним бельём. Сразу, как в его руки попала смазка. Капает на член, распределяет. — Хотя, знаешь, наверное, такой омежки, как ты, которая течет, как настоящая шлюха, смазка не нужна. — И входит в Чую. — Да пошёл ты! — Успевает выкрикнуть Накахара Накахара начинает постанывать. Когда в него полностью вошёл фаллос, Чуя сначала зажимает ноги, но после того, как брюнет откидывает одну из его ног, раскрывает их сильнее. — Моя домашняя шлюшка. Хых, правильно, раскрывать ножки нужно только перед своим альфой. — Пошёл нахуй. — Ровно после этих слов Осаму толкается и проходит прямо по простате. И Чуя, который до этого поднялся, на локти упал. — Не могу. Это же ты сейчас на моем члене. — Улыбается альфа, довольно вдалбивается в мягкое тело. Дазай обнимает одну ногу Чуи, которая до сих пор была на плече альфы, и толкается в омежье тело. После наклоняется и целует рыжего в губы. Конечно, гибкости рыжего мог позавидовать каждый. Дазай нашёл Чую в старой деревушке, которую кто-то поджёг. Он сам отдыхал с друзьями, когда один из них заметил дым, и всем стало интересно, что же происходит. Подойдя ближе, они увидели хаос: жители не могли выбраться из домов, а огонь медленно пожирал улицы. И вот тогда к Дазаю подбежала женщина, сжав руки на одежде, глаза полные ужаса, с просьбой достать её сына-омегу из горящего дома. Он не раздумывал. Зайдя внутрь, Дазай увидел мальчика на кровати. Рыжие волосы блестели в огненном свете, словно сами были пламенем. Лицо Чуи было залито слезами, страх и боль отражались в каждом взгляде. Только подойдя ближе, Осаму заметил причину — на парня упала балка или что-то тяжёлое, придавив ногу. Дазай не терял ни секунды. Он осторожно, но быстро поднял отодвинул балку и взял Чую на руки, ощущая его лёгкое дрожание, и вынес из горящего дома. Снаружи воздух жёг лёгкие, дым щекотал глаза, но для Дазая это больше не имело значения. Он просто не мог отпустить Чую. Держал его крепко, чувствуя, как сердце ребёнка бьётся в унисон с его собственным, и знал — в тот момент между ними что-то изменилось навсегда. — Ахх… Дазай! — С громким стоном кричит Чуя. И Осаму, прижимаясь к шее омеги, кусает его. И тоже кончает. Они лежали на кровати, плотно прижимаясь друг к другу. Чуя уютно устроился на груди Дазая, ощущая тепло и уверенность, исходящие от него. Иногда он вводил по груди мужа пальцем, различные узоры, которые понимал только он. Рука альфы легла на талию омеги, слегка прижимая его к себе, будто не позволяя отдалиться ни на мгновение. Тишину нарушил лишь тихий, почти шепотом произнесённый голос: «Люблю тебя». — И я тебя… Чу-Чу, — Ответил Осаму, и в этом простом признании звучала вся нежность и доверие, которые они успели накопить за эти мгновения вместе.

***

Осаму ходил туда-сюда, не находя себе места. Больница окружала его гулом мониторов и тихим эхом шагов медперсонала, но для него всё это казалось фоном — сейчас его мир сосредоточен только на Чуе. Он уже несколько часов ждал здесь, пока омега рожает, и каждая минута тянулась мучительно медленно. Он хотел быть рядом, присутствовать при родах, поддерживать мужа, держать за руку, видеть первые мгновения их ребёнка. Но Чуя твёрдо отказался, и Дазай уважал это решение, хотя Осаму был уверен: омега уже начал жалеть о запрете. Сердце альфы сжималось от беспокойства и желания быть рядом, а каждая секунда ожидания давила всё сильнее. — Вы муж Чуи Накахары? — И наконец-то к нему подходит медсестра. — Да?! — Встревожено отвечает альфа. — У вас мальчик три двести. С омегой все в порядке. Можете зайти к ним. — И вот тогда Осаму выдохнул. Он тихо зашёл в комнату. На кровати лежал его омега, усталый, но всё ещё такой родной. Дазай подошёл ближе и коснулся его виска лёгким поцелуем. Чуя повернул голову и посмотрел на него вымотанными глазами, полными усталости, тревоги и одновременно доверия. — Чуя… — Прошептал он, и в этих двух звуках содержалась вся любовь, вся забота, все переживания последних часов. В палату тихо постучала молодая медсестра и вошла с крохотным свёртком на руках. Она подошла к Дазаю и осторожно передала ему малыша. Мужчина замер, не в силах оторвать взгляд: на головке у ребёнка были мягкие рыжие волосики, а крошечные ручки и ножки казались невероятно хрупкими и удивительными. Это был их ребёнок — маленькое чудо, созданное ими вместе. Дазай почти не верил своим глазам. Он повернулся к Чуе, держа малыша на руках, и прошептал с таким трепетом, что слова едва доходили до ушей: — Люблю тебя, Чу-Чу… Это самый лучший подарок в моей жизни. В комнате воцарилась тишина, наполненная теплом, любовью и новым началом — первым дыханием их маленького мира.