Весна сорок пятого

Пригревающий весенним солнцем и пропитанный растаявшим снегом апрель сорок пятого года майор Рокотов встретил выписываясь из госпиталя. Две с половиной недели назад по пути к передовой части прокурорская машина попала под обстрел, чудом все трое пассажиров в ней выжили, отделавшись ранениями разной тяжести. Ивану из всех тех, кто был в машине не повезло больше всего — пара жгучих осколков мины зацепила бедро и ещё несколько расчертили спину. Но теперь это всё позади, остались лишь напомниания в виде красных линий шрамов и второй красной полоски под орденом Красной Звезды, приколотого над карманом гимнастёрки. Рокотов получил форму, оружие, привёл себя в порядок, и уже получив на руки выписку с удивлением узнал — его переводят в другую дивизию; пока лежал в госпитале на его место приехал другой следователь, Иван теперь по штату был лишний в ставшей ему родной за три года дивизии. — … Поэтому, Иван Григорьевич, не обижайся, но придётся тебе уехать от нас. Но зато дивизия это сейчас ближе всех к Берлину! — своеобразно обрадовал подполковник, с которым Рокотов сдружился за месяцы службы вместе и который приехал встретить его после выписки. — Так что, глядишь, ты нам ещё карточку оттуда, из логова ихнего, фашистского, пришлёшь! — Конечно пришлю! — обнадёжил Иван. — Ну и здорово! Кстати, говорят, что наступать на Берлин будут уже через неделю. — не удержался подполковник и рассказал последние слухи из штаба, — Кёнигсберг ведь сдался вчера, а значит всё — последние армии тю-тю у Гитлера. Так что, выпадет тебе честь первым побывать там, где мы все мечтаем оказаться. Да, впереди был Берлин, заветная цель. Сколько же шёл к нему Рокотов! Здесь должно было уже всё закончиться. Попрощавшись со своим теперь уже бывшим начальником, Иван Григорьевич отбыл на машине со своим бессменным водителем — старшиной Федоренко. Сколько они пережили за четыре года, бок о бок шли всё время. За окном трофейного «Опеля Капитана» (которому так радовался Федоренко, когда неделю назад, после выписки, ему вручили от него ключи; это была любимая машина старшины и теперь, под конец войны она ему вновь досталась) мелькали немецкие городишки разбитые войной, но сегодня залитых солнцем. Апрель только начинался, а уже пригревало почти как в мае. Понемногу высыхали лужи на дорогах. Однако, «Жужа» осторожно катилась по булыжникам и просекам, боялись мин. На встречу шли колонны солдат, ехали танки, грузовики, тянущие пушки всех калибров. И тянулись по обеим сторонам дороги леса и леса, поля и крошечные деревни с сёлами. Рокотова, сидящего на заднем сидении и курящего в окно окутали вместе с дымом воспоминания… Сорок первый. Сентябрь. «Жужа», которая едет из Киева. Даже не едет, мчит насколько может быстрее. Подальше от города. Там вот-вот будут немцы. Он, Николай и сидящая рядом Света дружно думают, что спаслись. Но нет. Колонна, к которой они присоединились вышла прямо на передовое подразделение немцев. Их расстреливали из пушек, танков и пулемётов практически как на полигоне или тире. Рокотов задержался с Григорием Ивановичем, вытаскивая его из машины, а Света с Николаем ушли вперёд. Окончательно их разделил разрыв сняряда перед Иваном. Очнулся только ночью, в окружении леса. Оказалось, уже Федоренко с несколькими бойцами вытащили его с дороги. Спасли. С того дня Иван ничего не знает о Свете, о том, где она, как. От Светы у него остались лишь воспоминания и чудом уцелевшая небольшая фотокарточка, которую он хранил в кармане у сердца. Рокотов потянулся за ней. С фотографии на него смотрели весёлые, полные жизни глаза. Она вся светилась счастьем на этой карточке. Действительно — Светик. До сих пор в душе Ивана жила родившаяся там, в окружённом Киеве, любовь к ней. Он часто вспоминал о Свете сырыми вечерами, холодными и одинокими ночами, то в окопах, то в блиндажах, то в палатках и землянках. Вспоминал о том, как был счастлив с ней, как рядом с ней было хорошо. И надеялся, что всё же она выжила, сумела выйти к своим. А сейчас тоже служит где-то, на каком-то фронте. Рокотов просто верил в то, что с ней всё хорошо. Всю дорогу Федоренко рассказывал о том, как лежал в госпитале после случая на дороге, рассказал с сотню новых анекдотов, подчёрпнутых у соседей по палате, а также все последние новости, байки и слухи, узнанные за это время. — … И ещё говорят хлопцы, Иван Григорьевич, что в той дивизии, куда вас отправили теперь, старший следователь не просто майор, а женщина майор! Да такая, говорят, красивая! Глаз не оторвать! — с важным видом рассказал Федоренко. У Рокотова очень странно защемило на душе после слов старшины. То ли от смутного предчувствия, то ли просто от того, что только что Иван вспоминал Свету, а тут Григорий Иванович сказал про эту женщину майора. Из опущенного стекла «Опеля» выбросился ещё тлеющий окурок. Рокотов перебрал ещё пару мыслей, а после спросил у шофёра: — А имя тебе хлопцы не сказали случаем? — Нет, Иван Григорьевич, не сказали. Кабы сказали, я ж передал бы вам! Вновь короткая пауза, тишину тревожит только работающий мотор. — А что ещё говорят о ней? — Рокотову почему-то захотелось узнать как можно больше о своём начальнике, вернее начальнице. — Ну, что говорят… Говорят, очень хороший следователь. Но при том очень суровая и строгая, за словом в карман не лезет. Некоторые поговаривали, что ничего и никого не боится, даже генералам перечит. А на передовую выезжает — так вообще, как дважды два! Иные полковники не ездят на передок, как она катается… Такое вот, говорят. — выложил всё, что слышал Федоренко. — Ясно. — выслушал Рокотов шофёра, настроение сменилось, ушло то странное ощущение, которое накатило; он не любил очень строгих начальников, особенно не любил строгих начальников женщин, они ему напоминали ту самую ошибку прошлого, ошибку своей молодости, ошибку, которую всегда хотел забыть и никогда больше не вспоминать. Однако, начальство не выбирают, придётся как-то уживаться с этой новой красивой майоршей со сложным характером, которая никого и ничего не боится. Через два часа «Жужа» остановилась у небольшой немецкой усадьбы, отданной под дивизионную прокуратуру. Рокотов огляделся, всё как всегда — солдаты идущие мимо, часовые у ворот, зенитки не вдалеке. Видел-перевидел уже такого за войну!.. Хотя нет, было кое-что особое тут — сад. Очень зелёный сад. Совсем такой же зелёный, как Светины глаза, в которых каждый раз тонул, стоило взглянуть в них, утопал в их зелени. Сам не поняв зачем, Иван обернулся к зеркалу на двери машины, ещё раз оглядел себя и то, как на нём сидела форма. Из маленького зеркальца на Рокотова посмотрел уже порядком поседевший майор, чьи морщины на лице стали глубже, а взгляд ещё печальнее, ещё более уставшим и тоскливым. Грудь теперь заняли две новых медали: «За боевые заслуги» и «Оборону Сталинграда». С другой стороны новый орден. На фоне чистоты и сияния этих наград выделялись совсем потёртые и изношенные его первые награды, орден, полученный ещё в Гражданскую и медаль за двадцать лет верной службы. Иван прошёл всю войну с ними, от Киева до Сталинграда и обратно. Удостоверившись, что вид был приемлемый для офицера, Рокотов надел фуражку, ещё раз поправил ремни на поясе и через плечо. Вошёл в дом. Секретарь трибунала, младший лейтенант средних лет показал кабинет, где должна была быть она — его новый начальник майор с неизвестной ему пока фамилией, но суровым характером. Провожал секретарь как-то отстаранённо, словно бы уже в двадцать пятый раз видел здесь Рокотова. — Вижу, часто у вас следователи меняются. — заметил по такому поведению Рокотов. — Не приживаются? — Не выживают. — коротко бросил секретарь подведя к нужной двери. Секретарь ушёл к себе, на первый этаж, а Рокотов остался на втором стоя перед дверью. Слова, сказанные младшим лейтенантом совсем не радовали… Не выживают… Выходит, все, кто служил на его месте погибли… Вот тебе и хорошая дивизия и тёплый приём. Но Рокотов собрался, принял строгий офицерский вид и постучал. — Войдите! — раздался женский приглушённый голос из-за двери. И Рокотов вошёл. — Товарищ майор, майор юстиции Рокотов для дальнейшего прохождения слу… — дальше слова запутались, сбились в неясные звуки, а рука, которую он точным движением поднял к козырьку, сама опустилась вниз. Те самые глаза!.. Пока Иван Григорьевич рапортовал о своём прибытии, стоявшая у окна женщина майор безразлично и равнодушно курила, но как только он сказал «Рокотов», она обернулась. Иван не поверил тому, что увидел. Перед ним, в кителе цвета бутылочного стекла, на которых новизной блестели погоны и награды, с тугим пучком волос, собранным под зелёным беретом, в аккуратных галифе стояла она — Света! А Светлана стояла и не сводила глаз с Ивана. Между пальцами тлела сигарета. Она тоже не верила глазам своим. Сердце дико сжало от волн нахлынувших в один момент воспоминаний. Взгляд бегал по такой знакомой высокой фигуре. Кажется ей, что Ваня совсем не изменился за это время! Всё такой же высокий, статный, подтянутый и до боли родной и любимый. Рокотову тоже кажется — Света всё та же, что и четыре года назад. То же милое, идеальное личико, сияющие каштановые, и всё те же глаза, в которых уже успел утонуть. Однако по глазам Ивана болью резанули две желтых полоски справа на груди, под двумя орденами Красной Звезды. Два тяжёлых ранения… И как-то сам собой Рокотов поглядел на её запястье — не был ли занят безымянный за то время, что они не виделись? Был свободен. Однако, это же ничего не значило — Света не из тех, кто будет носить обручальные кольца. Она вообще не носила украшений. Пережиток прошлого, удел кисейных барышень. Рокотов продолжал стоять у дверей и смотреть на Свету, которая совсем растерялась, хотя минуту назад невозможно было себе представить, что с её лица может уйти серьёзность и сосредоточённость. Они стояли скованные нерешительностью. Смотрели друг на друга, словно бы до конца ещё не могли понять — узнал ли? Чёрт, четыре года прошло! Четыре! Вся война. Почти что жизнь прошла за это время. А они стоят, молча глядя друг на друга, словно боясь чего-то или кого-то… Света всё же вышла из оцепенения, медленно оставив в полной пепельнице на столе сигарету, шагнула ближе к Ивану. Её лицо теперь украсила та самая милая улыбка, которая никогда не сходила у неё теми далёкими августовскими ночами, что они проводили вместе, один на один. — Здравствуй, Ваня! — почти прошептала она. Света подняла на него глаза. Рокотов вновь утопал в них, в этой зелёной глубине. Но только увидев её так близко, окончательно разглядел — они больше не наивно детские. На него смотрела женщина, но офицер. И голос… Да, он нежен и снова от него в жилах кипит кровь. Однако и он пропитан какой-то сухостью. Военной сухостью. Это ещё больше сковывало Рокотова невидимыми цепями. Только сердце всё чаще и чаще билось сквозь эти стальные кольца, и чаще дышала грудь, словно стремясь их порвать. Ведь голова шла кругом даже от такого её вида. — Здравствуй, Свет. — наконец произнёс Рокотов и на этих словах Света упала на его грудь крепко обнимая его. Рокотов в момент сжал её в тиски своих объятий, словно сожми чуть слабее и Света исчезнет, как мимолётное ночное видение, растает как сон по утру. Чувствует всем телом её — дыхание, касания рук, касания губ на щеках, шее. Нет! За офицерской сухость Светланы Петровны всё ещё жила та самая Светка. — Света! Светка! — шептал её имя он непереставая, а руки блуждали по её спине. А Света всё ещё до конца не верила в то, что это реальность, не тысячный сон. Ваня вот он, в её объятиях! Вот его руки, его глаза, его объятия, его голос, даже его родной запах на форме, так тщательно смешанный с табаком. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу. — раздалось тихое и кажется сквозь слёзы. — Я верил, что мы обязательно встретимся! — глядя в её глаза ответил Иван. Всё внутри у них двоих сейчас закипело. Они один на один спустя столько лет… Один на один. — Я так ждала тебя, Ваня! — тише прежнего произнесла Света. А глаза умоляли об одном — не уходи больше, будь со мной рядом теперь! Ладони сжались на его пыльных зелёных погонах… Рокотов отчётливо понял, чего им двоим не хватает. Иван подался вперёд, а руки прижимали к себе Свету. Одно мгновение и сердце окончательно собиралось выскочить, билось в груди так, что казалось разнесёт её вдребезги. Однако, сердца их пылали и бились в унисон. Они дышали одним воздухом. Спустя четыре года он вновь целовал её. Крепко, долго, до головокружения.

***

Но всё же Света только наедине с ним была той, котоую столько лет любил непереставая. А в остальное время Ивану казалось, её словно меняли. Другой человек был перед ним. Это была не та Светка, которая отчаянно стремилась показать то, какая она серьёзная, строгая к себе и равнодушная к глупым стишкам о закате, облаках, презирающя глупые любовные романы и всякую сентиментальность, а на самом деле была глубоко нежной, обожающей лирику и по девочоночьи несерьёзной. Нет. Не было большой такой Светы. Всё то, что она так упрямо хотела показать специально, стало теперь для неё естественным. Никакой сентиментальности, мягкости и душевности. Настоящий «Железный Феликс». В тот же день, когда так неожиданно встретились, они объезжали расположение полка. Светлана Петровна недолго думая обругала какого-то капитана за то, что тот либеральничает с колонной пленных немцев. Она вообще немцев не жалела, словно бы за людей не считала, даже тени сочувствия к ним не увидел Рокотов. Допрашивала она тоже безразлично, сухо и в чем-то отстраненно. Не боялась задеть чьи-то чувства, резала буквально по живому. Только бы подозреваемый сказал, что ей нужно было, чего от него добивалась Елагина. Рокотов узнавал, чьё это — люди как живые инструменты. Это от Мирского.

Стало понятно кто всё это время был её наставником.

Когда Иван попытался ей возразить, что нельзя вот так работать, это не по человечески, неправильно и жестоко, Света взглянула на него так, что прошибало насквозь. А потом она холодно добавила: «Товарищ майор, не забывайте, кто начальник, а кто подчинённый!». Да, Ивану теперь сложно было возражать, теперь он был в её подчинении, а не наоборот, как это было прежде. Светлана Петровна не позволяла собой командовать. Даже человеку, взглянув на которого сердце немного, но таяло. Но ещё Света теперь курила не меньше самого Рокотова. Курила на допросах, курила в дороге. Почти постоянно курила. Себе Иван такое мог простить, видеть же то, как жадно курила Света — не мог. Руки так и тянулись вырвать из её тонких аккуратных пальчиков сигареты. Но Рокотов робел, сам не знал почему. Может быть от робел от того взгляда, с которым она каждый раз втягивала в себя горечь тлеющего табака… И за три проведённых вместе дня Рокотов так ничего и не узнал о том, как все эти четыре года жила Света. Не знал ровным счётом ни-че-го. Мог только догадываться, смутно представить, взглянув на висевшие на груди награды. Два ордена — значит, работала на износ, себя не жалела. Медаль «За оборону Москвы» — значит, там, под Москвой служила. Медаль «За боевые заслуги» — ещё одно свидетельство того, что нисколько не береглась, в пекло лезла. И самое больное — её нашивки за два не просто ранения — два тяжелых ранения. Несчастная его Светка!..

***

Рокотов вновь тянул с возвращением в прокуратуру, хотя знал, что там его ждёт Света, сидит в своём кабинете одна, на втором этаже, выглядывает в окно и ждёт. Уже третью ночь он искал любые предлоги уйти, только бы не оставаться ночевать у неё. Хотя тело уже ломало и нечеловечески выкручивало от желания оказаться с ней на едине в сумраке комнаты там, на третьем этаже, где оставалась она все эти ночи. Иван сидел на лавке у разрушенного дома на окраине города, подальше от прокуратуры. Курил. Подошёл Федоренко. — Чего вы, Иван Григорьевич, нерадостный такой? Со Светланой Петровной что-то? — острожно интересовался Федоренко. Рокотов немного помолчал. Говорить ему или нет?.. Федоренко всегда помогал ему в сложных делах, часто давал свои мудрые советы. Григорий Иванович многое видел, многое пережил. — Не узнаю я её, Григорий Иванович… Не узнаю. — мрачно произнес Рокотов и втянул в себя горький дым. — Другая она стала. Изменилась очень… Шофёр внимательно слушал Рокотова, а Иван не мог подобрать верных слов для того, чтобы объяснить Федоренко всё то, что лежало тяжким грузом на сердце. Ведь всё больше такая Света — жёсткая, до безумия принципиальная, холодная в обращении ко всем и без малейшего намека на хоть какое-то сострадание и сочувствие, к ужасу Рокотова, всё сильнее отталкивала его. Он даже в чем-то стал бояться её. Да, бояться, такую казавшуюся маленькой хрупкой, слабой Светлану Петровну. Рядом с ней не было как раньше легко и свободно. Напротив, Рокотов стал ощущать какую-то скованность, тяжесть будучи с ней в замкнутых пространствах. Но это было половиной всех проблем — Света перестала позволять себя украдкой обнимать и тем более целовать. «Товарищ майор, не забывайте, что вы на службе» — тихо произносила она глядя холодной зеленью глаз, которая не грела, а больно колола сердце. И осознание того, что той близости душ, что была у них, той Светы уже, кажется, не вернуть — это осознание убивало Ивана окончательно. Федоренко присел рядом и тоже неспешно закурил. — Иван Григорьевич, — начал старшина, по стариковски негромко, — я уже третью войну воюю, много разного видел. И скажу я вам, нам, мужикам, на ней тяжело. А женщинам — им вдвойне тяжелее! Не бабское это дело — война… Рокотов согласно кивал, хорошо понимал, о чём говорил Григорий Иванович. — Вот они и ломаются, на войне этой проклятой. — старшина говорил дальше. — А ежели всю войну на саму себя полагаться… Тем более, очерствеешь хуже некуда… Взгляд старшины тоже сделался печальным, тяжким балдахином повисла тишина между ними. Только от дороги слышался рёв танков и машин, топот солдатских сапог. Рокотов курил глядя на излучину реки, которая проглядывала отсюда, с высокого правого берега. Серебрился в лунном свете. Вокруг природное спокойствие, а на душе совсем не спокойно. Она маялась, не знала как ей быть. К Свете тянуло со страшной силой, хотелось любить её, жарко в эти прохладные и сырые ночи. Но тут же вспоминался тот холод, который теперь окутывал её вместе с сигаретным дымом. Не мог он соединить две таких разных Светы — ту которую полюбил в сорок первом и ту, которую встретил вновь в сорок пятом. Желания Ивана жутко не сходились с тем, что видел перед собой. — Не знаю я, как теперь быть, Григорий Иванович. — Рокотов стал изливать душу, может так легче станет. — Она вроде и рядом вновь, но словно чужая стала. Я понимаю, это всё война, из-за этого всё, но… Не знаю… — Так может вам просто поговорить нужно, по душам? — Думаешь, Григорий Иванович? — Иван сомневался в необходимости этого. Федоренко кивнул. — Ежели бегать друг от друга, то так и навсегда разбежаться можно. — ответил старшина. «Верно говоришь!» — сказал про себя Рокотов. Да, если так дальше будет, он окончательно может потерять Свету. Значит, поговорить… Это можно. Рокотов посидел ещё немного, разглядывая речную долину. Выкурил ещё одну папиросу, а затем произнёс: — Спасибо, Григорий Иванович. — похлопал по плечу шофёра Рокотов. — Мне пора. Иван поднялся, поправил форму, надел обратно фуражку и зашагал в сторону прокуратуры. Шагал, а сам рассуждал, говорил сам с собой в голове, что всё верно понимал Федоренко — Света четыре года жила без Ивана, без его поддержки, а помня её характер — неудивительно, что она сейчас такая. Вот если бы он был рядом все эти годы! Война поломала, перемолола её нежное, любящее сердце и душу. Соберёт обратно? Рокотов шагал и не знал ответа. Но надеялся, что его горячая любовь, что ещё была к ней, ему поможет растопить тот лёд, который лёг на её душу, сковал её своим холодом. Помнил ведь её слёзы, таявшие ручейки при их встрече.

***

Иван вошел в дом. Секретарь спал под собственной шинелью на жёстком диване в углу гостиной. Было тихо и сумрачно. Майор собирался уже подойти к лестнице, как… — Рокотов, — окликнул его позади голос Светы, он обернулся, — Зайди ко мне. Нужно поговорить. — Сейчас? — зачем-то переспросил Иван. — Да. Прямо сейчас. — ответила Света, сама она стояла в конце коридора с какой-то папкой в руках. И Рокотов молча кивнул, поднялся на второй этаж, зашёл в её кабинет. Сел за широкий стол и стал ждать нервно сжимая в ладонях серебристую зажигалку. О чём же Света хочет поговорить? О них? Или о делах?.. Наверное всё же о делах… Или? Неизвестность пугала, волновала. Через пару минут раздался глухой стук офицерских сапог, а затем вошла Светлана, без документов в руках («значит не о деле»). Плотно закрыла за собой дверь. Она села напротив, вид серьёзный. — Долгого вступления не будет, Ваня, — голос отдавал холодом. — Буду говорить прямо — я вижу, что ты избегаешь меня, не хочешь видится… — Я… — Не перебивай! — тут же пресекла Света. — Дослушай… Я понимаю, что прошло четыре года с нашей последней встречи, каждый всё это время жил своей жизнью. И если за это время у тебя кто-то появился — я не буду держать. В конце концов, мы не муж и жена с тобой, чтобы требовать верности. Каждый был вправе считать себя свободным… Так что… — Света впервые запнулась и опустила глаза, — Если у тебя есть другая — просто скажи. Я пойму. Иван несколько секунд смотрел на её большие глаза. Больше то ли от волнения, то ли от боли высказанного только что ему. — Светка! — Рокотов обогнул стол и опустился перед ней, — Да какая другая! Ну что ты такое говоришь! — ладони его осторожно легли на её колени, — Я никого, слышишь, никого, кроме тебя все эти годы не любил! Никого! Света медленно обернулась в его сторону, глаза полны слёз, что она так старательно сдерживала всё это время. — Так почему же ты уходишь, Ваня? — голос теперь был пропитан слезами, стал глухим он, а не звеняще холодным. И Рокотов виновато опустил голову. Было ужасно стыдно за себя, он теперь не знал, как оправдаться. Как оправдаться за то, что сделал любимому человеку, который и так страдал, ещё больнее? — Вань, ну скажи, не молчи! — Света чуть тронула его понурые плечи. — Я… Я… — залепетал нерешительно Иван. — Что? Рокотов не выдержал, поднялся и отошёл в сторону, все оправдания, которые возникали в голове казались ему абсурдными и нисколько не убедительными. Света встала позади него всё также ожидая ответа. Почему? — Ты стала другой, Свет… — Иван решился, произнёс, но сам боялся этих слов, боялся последствий; он уставился в оконный проем, спрятанный за чуть рваной шторой. Света зажмурилась, сжала в кулак и опустила занесённую над его плечом ладонь. Она догадывалась, что так может быть. Догадывалась и очень боялась именно этого… Что она настолько стала холодной, что те, кто прежде любил её, не выдержат её такую, другую. И уйдут… Света отошла к столу, прислонилась к нему, скрестила руки на груди. Что ж… — Если тебе тяжело… Ты можешь идти… Не надо себя пытать, мучить… Не надо. — с серьезным видом говорила она, а у самой голос готов сорваться в истерику. — Если ты так хочешь — иди. Рокотов стоял спиной, слушал это, а сердце обливалось кровью. Что же ты наделал! Как после стольких лет разлуки, ты позволил себе уходить от неё тогда, когда больше всего был нужен ей — холодными одинокими ночами. Это же твоя Света, которую ты до сих пор любишь! Вот она, стоит рядом! Или ты испугался её характера? А не потому ли она такой стала, что тебя все эти годы не было рядом? Что только благодаря тому, что она стала такой — она выжила. — Светка, — Рокотов не выдержал больше собственной совести и вновь оказался рядом с ней, обнял её плечи. — Прости, прости меня! Я повёл себя как полный идиот! — Нет, Вань, правда — зачем я тебе теперь такая?! — выпалила Света оттолкнув себя Рокотова, так теперь желавшего обнять её. — Да затем, что люблю тебя! — и Иван взял её в охапку своих объятий и прижимает к себе её хрупкую фигурку к своей, большой, сильной. Прижал и вновь дыхание в унисон, вновь целовал её сладкие губы, по которым так истосковался за четыре года.

***

Она ночует у него. Он предложил. В его скромном домике из света только её сияющие глаза и улыбка, а всё тепло — только между ними. Вновь один на один… Они неспешно взглядами, касаниями ладоней и губ вспоминают друг друга. Память быстро откликается, стоило только увидеть друг друга в этом сумраке и понять, что сейчас здесь есть только они. И невероятная ностальгия полностью накрывает с головой. Столько лет запертая в душе страсть теперь изливается наружу поцелуями, касаниями кончиков пальцев по всему телу. Рокотов ничего сейчас не замечает кроме Светы, ничего не слышит кроме срывающегося с её губ собственного имени. Она тоже ничего не видит, не слышит — весь мир сузился до этой небольшой спальни, в которой она целует его, где окутывает её этот родной запах. Никаких мыслей кроме одной — Ваня снова с ней. Её ладони плавно скользят по широким плечам, пока ещё скрытые тканью рубахи. Его руки обхватывают её тонкую талию. Дрожащими пальчиками она тянется к пуговицам его формы… Пуговичка за пуговичкой… Он уже свободен от этой белой ткани. В сторону летит её китель звеня медалями, за ним блузка… Иван видит её аккуратные плечики, белеющие в лунном свете. Бросается в глаза лучистый шрам. Пулевое… В неё стреляли… Движения Светы стали неуверенными, она свела плечи, пряча шрам. А Рокотов напротив, прижал к себе ближе и нежно, с осторожностью коснулся шрама губами. — Ты самая прекрасная! — шептал он непереставая сквозь поцелуи, которые оставлял на плечах. И Света расслабилась полностью. Наслаждается каждым его поцелуем, где бы он его не оставил. Он любил её любой! Даже с такими шрамами на теле и на душе. Горячие россыпи поцелуев обжигали и ласкали лицо, руки, грудь, изгиб шеи. Даже холодные простыни, в которые они оба упали, не могли остудить их. Ладони его мягко и с трепетом касались её мелких шрамов на руках и спине. Кровь кипела от этих касаний, от его шёпота, от того, как он до сих пор любил её.

***

Глубокая ночь. Звенящая тишина. В домике, в маленькой сумрачной спальне отгремела буря. Но в душе всё до сих пор горело, только спокойнее, как в камине долгим зимним вечером. Света лежала на руке у Вани и перебирала между пальцев его посеребрённый войной жесткий волос. Помнила их черную смоль. Иван не сводил глаз с её залитого лунным светом лица. От пережитого одиночества остались тонкие следы-морщинки между её тонких бровей, в уголках глаз и губ. Но всё равно казалась ему греческой богиней, которая сошла прямо с Олимпа к нему, сюда, в разрушенный городок, в этот брошенный дом. Сошла, чтобы сиять. Света была всё также идеальна.

Если бы был скульптором, то обязательно оставил её образ в самом прекрасном мраморе.

— Вань, почему не давал знать, что живой? — зашептала она опустив ладонь на его шею и приобняв. — Я хотел… Но из Сталинграда разве отошлёшь письмо… Да и куда? Я ведь ничего не знал о тебе, Свет, где ты, как… — Иван взял её ладошку в свою и вновь мягко коснулся губами, он до сих пор этого не знал, но не спешил теперь с расспросами. Она прижалась к нему. В Сталинграде… Света знала, что там творилось. Ваня был среди этого. И выжил. Это казалось чудом. Своё пребывание в Москве, поездки по передовой теперь казались пустяками по сравнению с тем, о чём коротко говорили медаль и шрамы на теле Ивана. — Я Москве до сорок третьего была, работала… Много чего было, — начала всё же рассказывать Света о том, что волновало эти дни Ивана, — А в ноябре, в сорок первом, машина моя попала в засаду. Шофёра сразу убил снайпер, меня вот, — она повела плечиком, где был шрам, — тоже подстрелил… В сердце хотел, да я вовремя выскочила… Коля боялся тогда, что меня не вытащат врачи… Но они вытащили. Ненадолго Света замолчала, а потом на лице заиграла улыбка, послышалась её звонкий высокий смех. — Правда, через два месяца вновь шили. Меня на переправе миной накрыло. Пять осколков вытащили… А потом ничего, спокойно было. Почти до Берлина, вот, добралась. Света обо всём этом рассказывала совершенно спокойно, даже смеясь, как будто в этом не было ничего необычного, это каждый день случается. А Рокотов не знал, как ещё крепче обнять её, чтобы спрятать от этой войны навсегда. Его маленькая, беззащитная Света… Сколько она перенесла!.. Безумно сожалел, что не мог быть с ней рядом всё это время, не мог спасти от этого. Он касается губами её лба, потом ещё раз и ещё, прижимает к себе. — Я тебе обещаю, этого больше не будет! — глядя в её невероятно взрослые глаза обещал Рокотов. Спрятал её в своих сильных руках. Больше — никогда не отпустит! Никогда не допустит! — Ну а ты? — Света посмотрела на него. — Как ты был? Рокотов хорошо понял, о чём спрашивала она. Он недолго молчал, собираясь с мыслями. Ведь столько всего было. — По разному был… Было и тяжело порой, и наши маленькие радости были… — Иван ненадолго замолчал, а потом продолжил, — Когда мы с тобой там, под Киевом потерялись, я с Григорием Ивановичем к одной из дивизий прибился, там оставили. А потом мимо Харькова отступали, до Дона. Ну а летом уже к самому Сталинграду отошли. — Иван тяжко вздохнул, не любил это вспоминать, но понимал, что Свету тоже волновало, как он был все это время, продолжил дальше. — Там, осенью, пришла похоронка на Мишку, он в январе под Москвой погиб… Ну и в ту же осень в первый раз ранило. Дали дело новое, проверить солдата, подозревали что дезертир. Я ночью пробрался в этот батальон, а там… — Что? — Да, что, Светик… Трижды нас там атаковали немцы. Все кто мог у нас оружие держать — вперёд, обороняться. А солдат тот никакой не дезертир был. Так, с испугу дёру дал из окопов… Со мной вместе, бок о бок отбивался. Мне вот, под конец пуля ногу пробила. Но, я своим ходом назад вернулся, хотя, это было непросто… Ваня вновь ненадолго замолчал, думая, как рассказать всё то, что перенёс. Но так, чтобы не волновать Свету. — Второй раз зацепило уже здесь, в Германии, машину обстреляли… Я, собственно, к тебе из госпиталя и приехал. — и Рокотов улыбнулся. Света спрятала глаза, залитые проступившими слезами, в его плече. Что же каждый из них пережил прежде, чем они так случайно среди войны нашли друг друга вновь. Прежде чем оказаться в объятиях друг друга, в одной комнате, под одним одеялом.

***

Долгожданная ночь вместе сменилась на утро. Через тёмные шторы проглядывали ласковые лучи рассвета. Касаются век ещё спящей Светы. Солнечный луч скользнул по её расплескавшимся по подушке локонам. Света жмуриться, прячась от солнца. Но этот рыжий свет уже забрал сон. Елагина вздыхает, оборачивается, приоткрывая глаза. Ваня никак не может насладиться её видом, тем более таким счастливым. И ещё спящим. Он уже давно проснулся, когда-то, в Киеве, рано просыпался только ради одного — посмотреть, как она спала: спокойно, как маленькая девочка. Сквозь пальцы он аккуратно и бережно пропускал её шёлковые локоны, они мягко стекали по ладони. — С добрым утром! — солнце улыбку и глаза Светы сделало ещё ярче. — С добрым! — Ваня тоже улыбался. Взгляд его перестал быть как прежде печальным, полным тоски и грусти. Глаза Вани сияли бесконечным теплом. Он аккуратным движением завел локон за ушко, потом поцеловал нежное плечико, ключицу, шею, а затем и поцеловал в губы. Света ещё никогда не просыпалась такой счастливой. Впервые за четыре года она не боялась и могла полностью расслабиться, ни о чём не думать, не переживать. Теперь она знала уверенно — она в безопасности.

***

После такой беседы душ и тел, действительно, стало легче, свободнее. Света с радостью позволяла Ване в ставшие теперь не редкими свободные минуты целовать себя. Сама порой неожиданно для Вани подходила и обнимала его. Ведь так заскучала по нему, по его нежности, заботе и защите. Да, порой она по привычке сама бросалась вперёд, сама ездила брать преступников, не гнушалась окопов, была там, где шли бои. Но Ваня каждый раз был недоволен этим, почти отчитывал за такое, как он говорил, «безрассудное геройство». Постоянно припоминал погибших так товарищей. А Света молча слушала. Даже возражения о том, что она старший следователь здесь, а Рокотов — её подчинённый — она не говорила. Только извинялась потом за то, что не подумала, не рассудила. День ото дня Света становилась чуть мягче, чуть женственнее. Галифе сменила на юбку, чуть распустила волосы, всё меньше курила. Ваню всё больше это сводило с ума. Особенно сводило утром, когда Света, чуть растрёпаная в одной блузке и юбке, с абсолютно домашним видом шагала на кухню и приносила оттуда на подносе завтрак, пока Иван ещё мог лежать в кровати. Всё это так Рокотову напоминало их дни в Киеве. Самые счастливые дни, кажется, теперь вернулись в его жизнь.

***

В предрассветный час Света подскочила с кровати. Всё гудело и дрожало от грохота за окном. Ещё никогда такого гула она не слышала. Вскочила, а рука сама выхватила из висевшей на спинке кровати кобуры пистолет. От того, как бросилась к окну Света проснулся Рокотов. — Светка, ты чего? — взволнованно и сонно произнёс он отрывая голову от подушки. — Слышишь? — испуганно произнесла Света, прижимаясь к стене и выглядывая за штору. Ваня прекрасно слышал этот гул. Но был на удивление спокоен. Он вылез из-под теплого одеяла, стянул со спинки свою белую рубашку, подошёл к Свете. — Это Берлин начали брать. — накидывая на плечи Светы рубашку и закутывая её успокоил. — Пойдём. Нам ещё три часа поспать можно. «Начали брать Берлин» — повторила про себя Света. Этот день настал! Сон Свете так и не пришёл. Мысли её были заняты только этой новостью — войне вот-вот конец. Теперь в воздухе всё отчётливее вместе с дымом от пороха запахло Победой. А Ваня, лежавший рядом, спал как ни в чём не бывало. Да, после Сталинградских боёв его таким гулом не напугать, не разбудить.

***

Каждый день все жадно читали, слушали сводки с фронта. Все обсуждали одно — когда падёт Берлин? Вот уже и Одер перейдён, Зееловские высоты взяты. Дорога на Берлин была открыта. Когда же? Апрель был на исходе. Прокуратура почти каждый день переезжала вслед за атакующими частями. Работы хватало — судили немцев за жестокое обращение с советскими гражданами, ловили немецких военных преступников, фиксировали преступления нацистов в концлагерях. А с фронта одна за одной шли новости о том, как шаг за шагом солдаты брали Берлин — вошли в пригороды, закрепились там, вот уже бои завязались на улицах, одной, другой, весь город окружён, танки и солдаты рвутся к Рейхстагу, до него рукой подать. Рокотов и Света с жадность слушали эти сообщения, потому что понимали, каждая такая новость — это шаг к Победе.

***

Ночь. Вновь новое место, новый дом. Света быстро обустроила спальню и кухню, им пока больше не надо. Но даже такое маленькое пространство должно быть уютным и хоть немного, но домашним. Ваня задерживался, заканчивал с допросом (он ведь мог работать без переводчика — владел немецким). Правда, долго уговаривал Свету идти домой, а не ждать его в кабинете. Уговорил. Света разбирала Ванины вещи из его вещмешка. Их было немного, как у настоящего мужчины, истинного солдата. Развесила их на шкафу, прошлась щеткой. Ваня должен всегда хорошо выглядеть. Теперь это её, Светина, забота. Она встряхнула рубаху. Из приоткрытого кармана вылетела небольшая карточка. Света взяла её в руки, повернула к себе. Увидела саму себя из сорок первого. Милая улыбка, старая форма с петличками, сияющие глаза. Сияли на фотографии, где нет никаких цветов кроме чёрного и белого. Света стояла по середине комнаты, глядела на карточку и улыбалась… Удивительно — ведь умудрился за четыре года сохранить! Да, все края были потертые и даже чуть рваные. Но середина, там где она — тут бережно сохранён её образ. На обороте аккуратно выведено Ваниной рукой: «Дорогая моя Света». И тут Света слышит за спиной аккуратные шаги, которые всё ближе и ближе к ней. — Я всегда носил её с собой. — тихо произносит Ваня оказавшись рядом со Светой, он глядит на фото, потом на неё и берёт Светины руки в свои. А она глядит на него и понимает, как же ей повезло с Ваней. Столько лет он неизменно и верно любил! И Света встаёт на носочки, целует его в щеку, обнимает и прячет в изгибе его шеи нос, улыбается и тихо, неслышно совсем плачет. От счастья.

***

Они были в нескольких километрах от Берлина. Начался уже май. Было тепло, деревья одевались в молодую зелень. В садах начинали цвести фруктовые деревья. Вчера все от души гуляли — Берлин пал! Сдались немцы в Берлине! Все жили ожиданием теперь только одной новости — Германия капитулировала, мы победили. Вечерело. Иван вышел прогуляться со Светой. Уж очень хотелось ему прогуляться. К тому же, погода хорошая была и появилось свободное время. Он давно её не приглашал и поэтому на своё предложение в ответ услышал шутливое Светино: «В кой-то веки, Рокотов, ты решил со мной прогуляться!». А Ваня всегда был «за» чтобы побыть с ней наедине. Так и сказал ей про это. Рокотов выбрал тихий уголок близ городка, здесь недалеко протекал ручей. Они шагали между тонких стволов деревьев. Света накинула шинель, прохладно. А Ваню греет счастье быть рядом с ней. Он шагает следом за ней, но глазами ищет среди прошлогодней листвы, спресованной снегом, первоцветы. Не находятся. А Ване они сейчас очень нужны. Он со Светой уже почти как месяц был рядом, и крепче в нём стала одна, сначала идея, а затем и одно твёрдое убеждение. Левую руку он постоянно держал в кармане галифе, что-то там пряча от Светиных глаз. Света подошла к самому ручью. Тихое журчание и где-то там, высоко, вечерний чуть приглушенный гомон птиц. Прикрыла глаза и вздохнула полной грудью. Как же хорошо, свободно, свежо! Она подставила ласковым вечерним лучикам, что пробиваются сквозь кроны молодой листвы, своё личико. Немного греется в этих лучах. А потом глядит в высокое розовеющее небо. — Красота какая! — произносит она свои мысли протяжно. — А хорошо-то как! — и она даже потянулась вслед за словами от удовольствия. — Словно бы, всё, нет больше никакой войны! Ваня встал позади неё, тоже поднял глаза вверх. — Так нежно небо зацвело, А майский день уж тихо тает, И только тусклое стекло Пожаром запада блистает. К нему прильнув из полутьмы, В минутном млеет позлащеньи Тот мир, которым были мы… Иль будем, в вечном превращеньи? — переведя взгляд с неба на Свету закончил тихо Рокотов; сами собой вспомнились ему такие строки, или же этот вечер подбросил их из дальних углов памяти. Света обернулся к нему, о чём-то подумала, а потом спросила: — Кто написал? — Анненский. — ответил Иван, в руках он вертел веточку с молодыми листиками. — Красивые. — от чего-то печально произнесла Света и побрела по берегу ручья. Рокотов следом. Стихи. Он прекрасно знал, как Света их любила. Помнил, что когда-то она их тоже писала. А сейчас? Он не видел, чтобы она писала что-то кроме служебных отчётов и протоколов. Может быть, Света их просто прячет?.. — Ну, ты тоже красивые стихи пишешь. — сказал он обойдя впереди Свету. — Мне очень нравятся. — Ваня улыбнулся. Света остановилась перед ним, чуть не врезавшись в его высокую фигуру. Она подняла на него глаза, руки спрятала в карманах. — Я, Вань, больше не пишу стихов. — произнесла она скромно, даже скорее печально и пошла дальше, словно сбегая от его расспросов. Рокотов остался стоять на месте, пытаясь сейчас понять, осознать сказанное. Света больше не пишет стихов… Но почему?! Ваня обернулся, хотел уже было догнать её, остановить и спросить об этом, но увидев как она шагала, понял — не пишет, потому что война. Сердце больно защемило. Света хоть и стала за этот месяц вместе с ним мягче, добрее в чем-то, но всё ещё чувствовалась её военная жёсткость и грубость, заработанные в эти четыре года. А какие тут могут быть стихи? Даже если они будут о надежде и вере в будущее… Нет. Такие Света бы не стала писать, когда кругом столько времени шла кошмарная война, когда она была одна. Иван ещё постоял, глядя в след Свете. А потом всё внутри словно взорвалось. Ну и пусть, что стихи она теперь не пишет! Пусть! Главное, она его не перестала любить! А стихи… А стихи он и сам ей будет читать. Чужие, но с любовью. Только бы она была рядом. Ваня бросив в ручей веточку, что до сих пор крутил между пальцев, догнал её, подбежал, остановил её. — Свет, а что, если я тебе скажу, что я хочу вместе с тобой написать… Скажем поэму. — Рокотов, ты с ума сошел? Какая поэма? Я же тебе сказала… — с серьезным видом и полушутливым тоном произнесла Света. — А я абсолютно серьёзно! — он действительно на удивление был очень серьёзен говоря о поэме. — И о чём же ты хочешь поэму писать? — Света продолжала говорить несерьёзно с серьезным видом. — О любви. — недолго думая ответил Иван. — Любви? — переспросила Света, она не понимала к чему весь этот разговор затеял Рокотов — Да. И я хочу, чтобы мы начали её со слов, — Рокотов неожиданно опустился на колено перед ней, — Света, выходи за меня замуж! В руках у него заиграло ровным жёлтым светом маленькое золотое колечко. Света переводила взгляд то на Ваню, то на кольцо, которое он держал в руке. Он сейчас сделал ей… предложение? Предложение стать его женой? Рокотову казалось, что прошла целая вечность после собственных слов. А Света всё молчала. Рокотов не знал куда деться от переживаний — примет, не примет? Так и рвало душу на части. Но Света молчала недолго. Вновь её лицо с нежными, во истину божественными чертами, украсила та самая бесподобная улыбка. А затем Ваня услышал тихое, но невероятно счастливое: — Я согласна! Она вообще не носила украшений. Считала пережитом прошлого, уделом кисейных барышень. Но сейчас она протянула Ване свою руку. Ведь сейчас ей дарили не просто кольцо — ей дарили своё сердце, большое и бесконечно любящее. Ваня нежно обхватил её запястье и надел на столько времени свободный безымянный золотое колечко. Село так идеально, что казалось будто бы оно всегда было здесь. Или же это кольцо было создано специально для неё. А затем Иван поднялся, встал напротив. Света взглянула на руку, на то, как заблестело её обручальное кольцо. Безумно нравилось. Она подняла глаза на Ваню и тут же его руки обняли её, а губы сами потянулись к ней. Рокотов делал такое предложение впервые, хотя женился уже второй раз. Тогда, в первый раз, он был очень молод и в чем-то глуп, женился очень просто, без всего этого. А теперь всё было по другому. Он очень хотел провести вторую половину жизни со Светой, хотел чтобы с ней и только с ней у него вновь была его семья. Война вот-вот закончится, дальше будет большая мирная жизнь. И эту жизнь он хотел прожить со Светой. По траве раздалось частое шуршание и топот. А затем раздалось радостное: «Победа! Ура! Победа!». Рокотов и Света обернулись, даже несколько испуганно — ведь по здешним лесам до сих пор бегали немцы не желающие сдаваться. Однако, это не немцы были. Здесь, в глухом углу, их отыскал Федоренко. Он светился каким-то невероятным счастьем и радостью. — Всё! Победа! — повторил он пытаясь перевести дыхание, бег в его года — тяжкое занятие. — Как победа? — не веря в услышанное переспросил Иван. — Немцы капитулировали! Всё! Победа! — закивал старшина повторяя это долгожданное слово. Победа! Война кончилась! Вне себя от счастья Рокотов подхватил Свету и закружил, зацеловал её румяные щеки всё повторяя вслед за Федоренко — Победа!

Победа!!!

…

Их обвенчала война. Среди воя снарядов, среди тысяч смертей родилась ничем не сгибаемая бессмертная любовь. Так бывало не раз, когда Он и Она встречаются на линии огня, как на перекрестках мирозданья, и выживают, не смотря ни на что, всем смертям назло. Чтобы больше уже никогда не расставаться. Теперь закончились боль, страдания, больше не будет долгих разлук, не будет мучительного ожидания встречи, не будет страха неизвестности. Война закончилась! А их жизнь теперь только начинается!

Всё только начинается!