Snowdrifts

      Через узкий проход, разделяющий их столы, Гермиона видит, что они получили одинаковые служебные записки. У Малфоя два листа пергамента лавандового цвета, расправленных, но все равно помятых, что говорит о том, что они перемещались по многочисленным отделам Министерства. На пергаментах — не по центру — стоит пресс-папье, но Гермиона воздерживается от того, чтобы протянуть руку через пространство между ними и поправить его.       Переведя взгляд обратно на свой стол, она по очереди разворачивает бумажные самолетики.       В первом сказано, что Сайлас Кентербери, пожилой руководитель офиса — единственный, кроме них двоих, кто работает в Отделе по связям с кентаврами, — взял длительный отпуск и не вернется до Нового года. Во втором — что они могут свободно украшать свое рабочее пространство.       Гермиона хмуро смотрит на записки и откладывает их в сторону, чувствуя на себе пристальный взгляд коллеги.       До Рождества чуть больше недели, и ей не нравится мысль о том, чтобы проводить каждый день только в компании Драко Малфоя.       — Украсить кабинет, — говорит он с тихой усмешкой, — пустая трата бумаги, честно говоря.       Гермиона поджимает губы, но не отвечает, позволяя тишине затянуться.

***

      По сути, просто нужно переждать. Малфой не проявляет подлинного интереса к кентаврам, в целом он вообще никогда не выражал особого беспокойства о магических существах любого рода, и это только вопрос времени, когда Сайлас решит уйти в отставку. Самое большее — через пару лет, но, судя по слухам, это может произойти и раньше.       Их кабинет — тихий и сонный уголок, и Гермиона может по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз кентавры, одинокие существа по своей сути, обращались к ним за помощью, но это возможность. Шанс проявить себя перед целым отделом. Показать, что она заслуживает большей ответственности.       К сожалению, обратная сторона медали заключается в том, что она знает — Малфой слоняется по офису только потому, что ждет, что сам займет место Сайласа. Звучит нелепо, если бы не тот факт, что это возможно. Они оба редко заняты настоящей работой, так что их шансы на должность равны.       Поскольку Сайласа не будет почти три недели, в офисе станет еще тише, чем обычно.       Мысль смехотворная, на самом деле.       На следующий день Гермиона приносит небольшие украшения. Магловскую машинку с рождественской елкой на крыше. Чулок с вышитыми ярко-оранжевыми буквами «Живоглот», который вешает над письменным столом. Волшебный снежный шар, играющий короткую звонкую песенку, если его перевернуть.       Приподняв брови то ли с недоверием, то ли с отвращением, Малфой наблюдает, как она раскладывает рождественский декор. Иногда она не может отличить одно его выражение от другого.       — Что? — огрызается Гермиона, складывая руки на груди.       — Ничего, — он пожимает плечами, его лицо становится пустым.       Остаток дня он проводит, уставившись на наполовину исписанный лист пергамента и держа перо поднятым — этим они обычно занимаются, чтобы сделать вид, будто очень заняты, — но ничего не говорит о ее вкусе в декоре. Она задумывается, чего стоит его сила воли.

***

      На следующее утро, когда Гермиона проскальзывает через узкую металлическую дверь в Отдел по связям с кентаврами, она замирает. На мгновение ей кажется, что она, возможно, ошиблась кабинетом.       Рабочее место Малфоя сияет безвкусным изобилием серебряных и золотых гирлянд, ярко мигающих вокруг. Она щурится, поднимая руку, чтобы закрыться от света, но он не отрывает взгляд от своего стола.       — Мило, — отрезает Гермиона, пытаясь изобразить улыбку, которая, как она уверена, кажется фальшивой. — Очень празднично.       Свет резко обрывается на границе между их столами, словно не может пересечь невидимую черту, — из-за чего ее рабочее место с теми небольшими украшениями выглядит скучным и посредственным.       — Спасибо, — протягивает Малфой. Он поворачивается к ней, прищурив глаза, как будто не может ее увидеть. — Сайлас дал нам полную свободу действий.       Гермиона стискивает зубы, роясь в ящике стола в поисках старых солнцезащитных очков.       Малфой ухмыляется, возвращаясь к книге, которую читал. При ближайшем рассмотрении она видит, что это книга о квиддиче.       Вздохнув, она тянется за пергаментом и пером. Если он хочет играть таким образом, у нее нет ни единого шанса отступить.

***

      На следующий день она приходит рано, и к тому времени, когда Малфой появляется в кабинете, с низкого потолка свисает множество украшений. Большой надувной снеговик загораживает его стул, а вычурный металлический северный олень занимает половину стола, и Малфою приходится постараться, чтобы протиснуться к рабочему месту и сесть. Он бросает на Гермиону злобный взгляд: серые глаза тускнеют, когда он смотрит на нее.       — Вау, — тянет он с явно притворным энтузиазмом. — Мне нравится то, что ты сделала с этим местом, Грейнджер.       — Выглядит великолепно, правда? — она сияет в ответ.       Мускул на его челюсти напрягается, а глаз на мгновение дергается.       — Отлично, — повторяет Малфой, аккуратно двигая северного оленя так, что теперь он ненадежно свисает со стола. — Чертовски здорово.       Она успевает заметить лишь намек на что-то похожее на разочарование, промелькнувшее на его лице, прежде чем он надевает солнцезащитные очки, спасаясь от настойчиво яркого волшебного света. Он расправляет плечи.       Хорошо.       Если он хочет рождественскую битву за украшение кабинета, он ее получит.

***

      На следующий день Гермиона обнаруживает, что оба стола сдвинуты к стене, а свободное место отведено массивному зеленому растению, которое занимает большую часть помещения. Оно так искусно украшено, что она задается вопросом, как рано он, должно быть, пришел — или уходил ли он домой накануне вечером в принципе.       Ситуация полностью выходит из-под контроля, и ей требуется несколько минут, чтобы добраться до своего стола. Гермиона пытается работать, низко нагибаясь, потому что гигантский сук упирается ей в голову.       — Самое большое дерево, которое я смог найти, — говорит Малфой рядом с ней: его стол гораздо ближе, чем обычно. — Великолепный экземпляр, да?       — Просто фантастический, — справляется она, прикрывая лицо от света, пересекающего границу между их столами. — Действительно хорошая работа.       — Да, — кивает он, — я знал, что ты оценишь.       Она делает успокаивающий вдох:       — Жаль только, что Сайлас не может этого увидеть.

***

      Гермиона решает наколдовать снег.       Небольшой праздничный вихрь снежинок, который наполнит воздух свежестью.       Прошла почти неделя с тех пор, как они узнали, что могут украсить кабинет, а Сайлас вернется только к Новому году. До Рождества всего несколько дней, и, несмотря на то что она вынуждена проводить большую часть времени в неловком молчании с Драко Малфоем, Гермиона не может не чувствовать немного рождественского духа.       Надев свой любимый джемпер, она кладет в сумку варежки и вязаную шапку.       Малфой появляется после того, как Гермиона инициирует погодные изменения в атмосфере, и она видит, как сжимается его челюсть, прежде чем он втискивается на свое место. Поскольку дерево занимает почти весь кабинет, их стулья стоят достаточно близко, так, что при желании она может прочитать его записи.       Не то чтобы она этого действительно хотела.       В последние дни у них не было никаких дел, и ей все равно, чем он занимается вместо работы.       — А здесь свежо, — замечает Малфой спустя некоторое время, бросая на нее взгляд, который говорит о том, что он не особенно доволен. Когда он возвращается к записям, его плечи немного напрягаются, будто серая рубашка недостаточно теплая.       Маленькие снежинки начинают покрывать пол, небольшой сугроб наметает у двери.       — Заклинание в точности повторяет погоду снаружи, — говорит Гермиона. — Мы много времени проводим взаперти. Возможно, тебе стоило надеть пальто.       — Очевидно, — протягивает Малфой, — я не знал, что в кабинете будет идти снег.       Однако на следующий день он приходит как обычно — в рубашке и галстуке. Перед тем как сесть за стол, он презрительно смотрит на непрекратившийся снег. Гермиона гадает, думал ли он отменить ее заклинание, — и когда он никак не комментирует усиливающийся снегопад, она полагает, что права.       К обеду сугроб закрывает дверь на четверть, и Гермиона прикладывает некоторое усилие, чтобы открыть ее, выскользнуть из кабинета и дать онемевшим конечностям хоть немного согреться.       Она снова чувствует резкий холод, когда возвращается, поэтому натягивает вязаную шапку пониже на кудри. Мороз пробирает до костей, пока день клонится к вечеру, но Гермиона, хотя часть ее сожалеет о наколдованном снеге, не собирается отменять заклинание, чтобы не отдать Малфою победу в этой странной, вышедшей из-под контроля игре.       Он выглядит таким раздраженным, стряхивая снег со своих светлых волос; вряд ли она когда-либо видела его таким. Снежинки падают на пергамент, пропитывая его насквозь, и Малфой стискивает зубы.       — Не могла бы ты остановить снегопад? — спрашивает он вежливо, но резко, будто пытается контролировать тон. — Здесь чертовски холодно. Какую бы мысль ты ни хотела донести до меня, считай, что она услышана.       Гермиона открывает рот, чтобы ответить, но колеблется. В выражении его лица есть что-то, что она не может до конца понять, и язвительный ответ замирает на языке. Они с Малфоем никогда особенно хорошо не ладили, и она бы не назвала их друзьями, но они работают вместе уже несколько лет, а с тех пор, как атмосфера между ними была по-настоящему враждебной, прошло уже много времени.       Может быть, он прав — возможно, игра зашла слишком далеко.       — Хорошо. Возможно, мы немного перестарались, — она сокрушенно кивает, и его брови удивленно приподнимаются.       Они обмениваются сожалеющими взглядами, и она не сразу понимает, что с этим делать. Странное, тревожное напряжение витает в комнате, и Гермиона отводит глаза, когда волна дискомфорта пробегает по коже.       — Да. Отлично. Я думаю, ты права, — вздыхает Малфой, проводя рукой по волосам.       Возможно, он впервые признает подобное, и на мгновение она сомневается, правильно ли расслышала его. Когда она смотрит на Малфоя, он с хмурым видом поднимает палочку, чтобы начать разбирать некоторые из своих вычурных украшений.       Ничего не происходит, и Малфой опускает древко.       Снег продолжает падать, по кабинету проносится легкий ветерок. Холод пронизывает вязаный джемпер Гермионы, дрожь пробегает по спине и достигает конечностей.       Лицо Малфоя искажается гримасой. Он еще раз произносит заклинание, но снова ничего не происходит.       — Почему моя магия не работает? — он растягивает слова, приподнимая бровь.       Когда воздух в помещении становится холоднее, в точности повторяя метель, надвигающуюся на Уайтхолл, Малфой обхватывает себя руками.       Отмахиваясь от шквала снежинок, он добавляет:       — Останови свою метель, Грейнджер.       Гермиона ищет палочку и накладывает контрзаклятие. Они обмениваются неуверенными взглядами, когда снегопад усиливается.       — Я не могу, — говорит она, дрожь снова пробегает по спине, и Гермиона не может заставить себя посмотреть на него. — Должно было сработать.       Стиснув зубы, он произносит другое заклинание, затем пробует Нокс, чтобы погасить освещение в маленьком кабинете. Все лампы остаются включенными, в том числе и его отвратительные волшебные гирлянды.       — Черт, — тихо ругается Малфой. Он смотрит на нее смиренным взглядом: — Я думаю, что кто-то подпортил атмосферу.       Желудок скручивает узлом. Она слышала о подобном раньше, но никогда не сталкивалась в реальности с тем, что магия иногда дает сбой перед лицом экстремального атмосферного давления. Тем не менее она отказывается принять поражение, произнося все варианты заклинания, которые только может придумать, чтобы утихомирить непогоду. Наконец, Гермиона откидывается на спинку стула, и горечь поражения смешивается с холодом.       Малфой поднимается с места, пробираясь к выходу из кабинета, где толща снега навалилась сплошной стеной. Он дергает за ручку, но дверь остается закрытой — заблокированной плотным и густым снегом.       Он смотрит на Гермиону печальным взглядом и произносит:       — Мы застряли.       Волна иррациональной паники обрушивается на Гермиону, и первая ее мысль — что они замерзнут. Что к тому времени, когда кто-нибудь найдет их, они будут погребены под наколдованной ею метелью.       Она удивлена и в то же время испытывает облегчение, что Малфой не тычет ей в лицо этой неудачей — возможно потому, что он знает, что они оба ответственны за вышедшую из-под контроля ситуацию, или потому, что, по чистой случайности, связанной с погодой, они не могут использовать магию.       — Конечно, мы можем выкопать себе выход, — рассуждает она, обшаривая взглядом маленький кабинет в поисках чего-нибудь, что они могли бы использовать в качестве импровизированной лопаты. Когда она не находит ничего подходящего, то пытается отправить записку, которая не может преодолеть метель и падает.       Отбрасывая в сторону несколько украшений, Малфой устраивается на своем столе и прислоняется спиной к стене, его веки трепещут. Гермиона садится на свой стол рядом с ним. Не то чтобы у кого-то из них есть какая-то работа, а притворяться вряд ли сейчас покажется уместным.       — Рано или поздно буря закончится, — мягко произносит он. — И когда это произойдет, мы снова сможем пользоваться магией. Нам просто нужно постараться отвлечься.       Отвлечься. Гермиона едва ли могла отвлечься от его присутствия всю неделю — месяцы и годы, что они работают вместе в этом маленьком кабинете.       — Легче сказать, чем сделать, — говорит она, натягивая вязаную шапку пониже на голову. — Здесь ужасно холодно.       — Может, в следующий раз ты не будешь устраивать метель в офисе, — отрезает Малфой. — По крайней мере, твоя одежда хоть немного соответствует погоде.       Гермиона ищет в сумке варежки, натягивает их и тоже прислоняется спиной к стене. Их плечи соприкасаются, посылая через нее волну тепла, но, вопреки самой себе, она не отстраняется.       — Нам просто нужно согреться, — он бросает на нее осторожный взгляд. — Метель может усилиться, прежде чем пойдет на спад.       Укол раздражения вспыхивает в ней от абсурдности ситуации, и она фыркает:       — Может быть, если бы тебе не нужно было быть первым во всем, мы бы не оказались в этой ситуации…       — Конечно, — парирует он, задевая ее руку ладонью, — я виноват в твоем гребаном заклинании…       — Я не виню тебя за мое заклинание, — огрызается она, — но мы оба знаем, что ничего этого не случилось бы, если бы…       — Это так на тебя похоже — переложить ответственность на меня…       Оба одновременно замолкают, осознавая истинность сложившейся ситуации.       Малфой фыркает, крепко обхватывая себя руками, а Гермиона сидит слишком близко и чувствует, как он дрожит. Температура в помещении значительно упала с тех пор, как они пришли, и, хотя Гермиона благодарна своему вязаному джемперу, она по-прежнему чувствует холод наряду с приступом дискомфорта.       — Наденешь мои варежки? — спрашивает она, с некоторым усилием стягивая их с ладоней. — Это не так много, но…       — Нет, — выдавливает он сквозь стучащие зубы. — Ты отморозишь руки.       — Ты дрожишь, — Гермиона поворачивается к нему лицом, оценивая, как стиснута его челюсть. — Мы оба можем заболеть, если станет холоднее. — Или еще холоднее, но это добавлять не нужно.       Долгое время он не отвечает, но наконец ему удается выдавить:       — Не бей меня.       — С чего бы мне…       Малфой двигается к ней и обнимает ее за плечи, притягивая ближе. Глаза Гермионы широко распахиваются от удивления — от внезапного трепета, который пробегает по ней от его близости, — но она не может отрицать, что рядом с ним значительно теплее.       В итоге она прижимается лицом к его груди, и некоторое время они сидят, напряженные и неподвижные, прежде чем она произносит:       — Я полагаю, нам просто придется делать то, что мы должны.       Низкий смешок доносится до ее уха.       — Могу только представить, какая это пытка для тебя, — растягивая слова, говорит он.       Если быть честной, то это не так. Объятия Малфоя незнакомы, но вызывают в ней предвкушение, которого она не ожидала. Как будто она хочет узнать это ощущение.       — Это не пытка, — признается Гермиона. — На самом деле, так куда лучше, чем замерзнуть.       Его руки немного напрягаются, когда он пытается переместить их в более удобное положение. Гермиона снова прижимается к нему, в ней разгорается любопытство, от которого скручивает живот. Осторожно и с немалой долей трепета она сжимает его пальцы своими ладонями в варежках.       Давно она не была так близка с кем-то, не говоря уже о Малфое, и часть ее удивлена тем фактом, что он не выказывает отвращения к их близости.       Тихий голос вспыхивает в глубине сознания. Он не сказал ей ничего грубого, насколько она может вспомнить. Так что, возможно, Гермиона действительно излишне сурова в своих суждениях о нем.       Сквозь ткань варежек она чувствует, как дрожат его пальцы, пока он не расслабляется. Долгий выдох вырывается из его легких, отчего ее кудри приподнимаются.       — Спасибо, Грейнджер.       Ее ладони меньше, чем у него, но варежки достаточно большие, так что она может почти полностью накрыть его руки своими.       Гермионе интересно, чувствует ли он ее сердцебиение.       — Наколдовать снег — действительно плохая идея, — тихо говорит она, глядя на метель, бушующую в кабинете.       Если Гермиона правильно помнит, то это первая настоящая оливковая ветвь, которую она предлагает ему. За все время совместной работы она не то чтобы прилагала особые усилия.       Теперь она задается вопросом, сколько шансов упустила.       — Это точно, — бормочет Малфой, обдавая дыханием ее кожу. — Но мы можем назвать это ничьей. Мое огромное дерево ненамного лучше.       С мягкой улыбкой на губах Гермиона придвигается к нему, и она не может до конца осознать, как оказалась между его ног. Хватка Малфоя становится крепче, и в его объятиях она чувствует себя в большей безопасности, чем когда-либо могла себе представить.       Несмотря на метель, ей удивительно тепло.       — Знаешь, Грейнджер, — негромко говорит он, — мы могли бы попытаться поладить. — Малфой долго колеблется, и она понимает, что задержала дыхание. — Не знаю… возможно, я этого не заслуживаю. Но ссоры не облегчают совместную работу.       Ее щеки вспыхивают от стыда, но Гермиона не может сдержать слова, которые вырываются из нее:       — Мы оба хотим возглавить отдел, когда Сайлас уйдет на пенсию.       Он смеется, и теплое дыхание касается ее щеки.       — С чего ты взяла, что я хочу занять этот пост? Не могу представить худшего места для карьеры.       — Что? — Гермиона смотрит на Малфоя, будучи по-прежнему в его объятиях, и внезапно осознает, насколько близко они друг к другу, когда встречается с ним лицом к лицу. Она быстро отворачивается, сосредоточив взгляд на его до смешного огромном дереве, и спрашивает: — Тогда почему ты до сих пор работаешь здесь?       Малфой так долго молчит, что она подозревает, что он не ответит. Что, возможно, из-за сложной ситуации любая доброжелательность, которая могла существовать между ними, испарилась. Когда он начинает говорить, то так тихо, что ей приходится напрягаться, чтобы услышать его сквозь свист ветра.       — Я знаю, что ты хочешь эту должность, потому что она откроет тебе двери в Министерство, — произносит он. — И… я знаю, что, если уйду, Сайлас наймет на мое место кого-то другого. Кого-то, кто захочет эту работу только из-за шанса занять руководящий пост.       В его словах нет никакого смысла, и она хмурится.       — Почему тебя это волнует?       — Меня не волнует, — он перемещает руки.       Щеки Гермионы горят, и это не имеет ничего общего ни с холодом, ни с жаром его груди, прижатой к ее спине. Слова звучат шепотом:       — Ты остался здесь, чтобы просто держать место?       — Мы оба знаем, что Сайлас повысит кого-то из нас, когда будет готов уйти на пенсию, и я удивлюсь, если он продержится еще шесть месяцев, — Малфой снова замолкает, затем добавляет: — Мне уже предложили другую должность, так что тебе не нужно беспокоиться о том, что я встану у тебя на пути.       У нее кружится голова, и Гермиона крепче сжимает его пальцы. Большая часть ее безжалостных чувств к нему вращалась вокруг мысли, что он работает в отделе только для того, чтобы, когда придет время, помешать ее планам. Тревожно слышать, как он говорит что-то другое — что-то совершенно другое.       — Если у тебя уже есть другая работа, тогда… — она замолкает, не зная, что хочет спросить и как это сделать.       — Они будут ждать меня, пока я не буду готов.       За каких-то двадцать минут Малфою удается перевернуть большинство ее представлений о нем с ног на голову, и Гермиона не знает, что с этим делать. Еще одна волна стыда накрывает ее, на этот раз более сильная.       — Я думала, ты работаешь здесь, только чтобы я не возглавила отдел, — шепчет она.       — Я знаю.       — Но ты даже не…       — Да.       Хотя Гермиона и чувствует вкус его мятного дыхания на своих губах, она снова поворачивает голову и ищет серые глаза. Несмотря на маленький кабинет, в котором они оба работают, они никогда не были и вполовину так близки, и она удивлена серебристыми искорками в его глазах.       — Почему ты сделал это для меня?       — Потому что ты много работаешь и искренне заботишься о волшебных существах. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо другой, Грейнджер. — Между его бровей образуется морщинка, а уголки губ опускаются.       Это самые приятные слова, которые он когда-либо говорил ей, и она не может уложить в голове этот разговор. Все, что, как Гермиона думала, она знала о нем, оказывается ложью.       — В какой отдел ты переходишь? — спрашивает она, пытаясь не обращать внимания на жар в груди, который растет, пока она смотрит на него.       — Департамент транспорта, — тихо отвечает он. — Большую часть года я веду переговоры с начальником отдела. С тех пор, как начал подозревать, что это будет последний год Сайласа. — Улыбка трогает его губы. — Ты не представляешь, как мне нравится сидеть здесь весь день без дела.       — Мне тоже, — она улыбается в ответ, — но это лучший путь в Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними. — Улыбка исчезает, пока она пытается понять причину его поступка. — Ты отложил свои планы… чтобы убедиться, что я получу повышение?       — Можно и так сказать, — Малфой пожимает плечами и отводит взгляд.       — Почему ты не говорил мне?       — Я не очень-то нравлюсь тебе. — Еще один смешок.       Этого недостаточно.       — Почему? — снова спрашивает Гермиона, тихо и взволнованно. Она не может точно определить, но тревожное ощущение витает где-то на задворках сознания. Как будто есть что-то, что она должна понять. — Зачем торчать здесь? Ты мне ничего не должен.       Малфой вздыхает и прислоняется лбом к затылку Гермионы, его руки продолжают обнимать ее. Притягивает ли он ее ближе?       — Может быть, мне нравится видеть тебя каждый день. Как будто так все вокруг становится лучше. — Его голос понижается до шепота, и он добавляет: — Возможно, мне стоило ответить по-другому, но это все, что я смог придумать.       От этого признания у нее перехватывает дыхание.       — Мы редко разговариваем, — произносит она, не в силах найти что-то более осмысленное во внезапно возникшем в голове хаосе. Сердце колотится в груди, переходя на учащенный ритм, и Гермиона думает, чувствует ли он это.       — Я знаю. Как я уже сказал, возможно, я этого не заслуживаю.       Приступ отчаяния медленно проникает в жилы, оседая холодом на один слой глубже, чем зимняя буря. Гермиона жмется к его груди, борясь с желанием сказать что-то еще. Она не уверена, что сможет.       Но она шевелится, поднося запястья к кончикам его пальцев. Малфой понимает ее намерение и просовывает руки в вязаные варежки — они удобные и достаточно большие, и его пальцы обжигающе холодные по сравнению с ее собственными, когда она переплетает их вместе.       — Возможно, — выдыхает Гермиона, — я не дала тебе шанса, хотя я знаю, что ты изменился.       Он снова прижимается к ней головой, и Гермиона чувствует его прохладное дыхание на ключицах.       — Тебе не нужно ничего делать.       Она может поддаться искушению выслушать его, пустить все на самотек. Они переждут метель и спишут это на что-то вроде временного помешательства. Признания, порожденные отчаянием из-за принудительного заключения и вынужденной близости.       Но то, как он переворачивает все ее знания. То, как она чувствует себя в его объятиях… Часть Гермионы не хочет, чтобы он когда-либо вообще отпускал ее.       Они погружаются в почти умиротворяющую тишину, наблюдая, как снег скапливается на еловых ветвях. Она не уверена, но снегопад выглядит немного светлее. Холод в воздухе уже не кажется таким резким.       Малфой вынимает руки из варежек и тянет за выбившийся из-под вязаной шапки локон, пальцами касаясь ее подбородка. Когда Гермиона смотрит на него, наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд, внутри разгорается жар. Адреналин течет по венам от того, что она там находит. Неприкрытая уязвимость. Намек на отчаяние. И что-то еще, что она не может точно определить, — что-то, что вызывает бунт в груди.       Она поворачивается лицом к нему, колено оказывается между его ног; хватка ослабевает, но он не разрывает объятий. Как будто, если отпустит ее, все это исчезнет.       Она знает, что, как только дверь откроется, так и будет.       — Это правда? — ее голос звучит низко и слабо.       — Конечно.       Гермиона снимает варежки и тянется к нему, проводя кончиками пальцев по щеке и подбородку. Сделав глубокий вдох, она касается подушечкой большого нижней губы, наблюдая, как дергается кадык, когда Малфой сглатывает.       — Почему ты не сказал мне раньше?       Гермиона пытается осмыслить скорость, с которой колотится сердце, но ни одна ее часть не хочет отрицать того, что, возможно, она держала его на расстоянии вытянутой руки именно по этой причине — и теперь она видит, что стены между ними сделаны из песка.       — Ничего бы не изменилось, — его губы изгибаются в усмешке.       — Почему?       Он не отводит взгляд, и ей хочется утонуть в его серебристой глубине. Она попытается, если он позволит.       — Да брось, — тихо говорит он, — в этом мире нет места для нас с тобой.       Когда Малфой произносит эти слова, смотря ей прямо в глаза, она может мельком увидеть человека, которым он является на самом деле по другую сторону своих защитных стен. Она может услышать правду в том, что он сказал, или увидеть то, как он на нее смотрит. В этом нет ничего оскорбительного, он лишь озвучил мнение общества, в котором они живут. Прошлое, которое разделяет их, и настоящее, которое стремится удержать по разные стороны условной границы.       Она проводит ногтями по щетине на его подбородке. Тяжелый вздох срывается с губ Малфоя, а его пальцы стискивают ее бедро.       — Не имеет значения, — начинает она, выдерживая его пристальный взгляд, — что они думают.       От намека на теплоту уголок его рта приподнимается. Гермиона успевает заметить блеск в глазах Малфоя за мгновение до того, как его рот находит ее. Губы холодные из-за низкой температуры в помещении, но жар разливается по венам от того, как он прикасается к ней и целует, скользя своим языком по ее, от ощущения его замерзших рук на ее холодных щеках.       Это сочетание горячего и холодного, далекого и близкого — того, чего она всегда хотела, но не осознавала, — обрушивается на нее внезапной, всеобъемлющей потребностью.       Их тела горят. Малфой притягивает ее ближе и целует крепче, как будто этот момент — все, что у него есть.       Как будто это значит больше, чем она когда-либо могла себе вообразить, и она оказывается на периферии своих собственных желаний, падая в пропасть.       Она целует Малфоя снова, долго и медленно, и сердце колотится, пока его руки блуждают по талии и ложатся на спину.       — Мы почти все время ссоримся. Я думал, тебе это неинтересно, — бормочет он ей в губы, когда они отстраняются друг от друга; тяжелое дыхание смешивается воедино.       Она проводит пальцами по его влажным от снега волосам и говорит:       — Может быть, я просто никогда не позволяла себе взглянуть поближе.       — А сейчас?       Гермиона ясно видит уязвимость на его лице, суровом и открытом, как будто он хочет получить ответ, но в то же время боится услышать его. Белоснежные пряди ощущаются как шелк между пальцами, а в его глазах — яркий блеск, который хочется исследовать.       — А сейчас, — шепчет она, — я хочу узнать о тебе все, что только можно знать.       Малфой ухмыляется и взглядом скользит по кабинету — метель наконец улеглась. Покалывание в венах предупреждает Гермиону о возвращении магии, но теперь она не хочет уходить.       — Я напомню тебе об этом, когда мы выберемся отсюда, — говорит он.       Гермиона улыбается, пока он смотрит на нее с искрами в глазах.       — Пожалуйста, напомни.       Барьеры между ними всегда казались непреодолимой ледяной пустыней, но теперь она видит, как они тают. Медленно. И она жаждет узнать, что может найти на другой стороне.