И за то, и за это

Нет ничего удивительней того, как люди находят смыслы и видят начертанные знаки в местах, где не то что земли — песка нет. Пока они топчутся и ищут наиболее бесполезные способы потратить время на других, Уэнсдей идёт к цели. Делает она это вопреки попыткам запытать ее социальной активностью и втянуть в подростковую драму. Тут и догадываться не нужно, в чем ее интерес. Уэнсдей считает, что глупец бы понял, но студенты Невермор, несмотря на претенциозность академии, отставали до уровня нормисов. Тайное общество из хорового кружка — рассадник дребезжания — и из нескольких вампирш, горгона и страдающего художника. Во времена обучения матери Уэнсдей тайное общество имело вес, сейчас же... Уэнсдей не может отрицать, что времена Мортиши Аддамс были более плодотворные, чем ее собственные. Нет, она не желает проигрывать матери, так что даже не вступает в игру. Дух соперничества у Уэнсдей развит ничуть не хуже писательского дара, но только она выбирает, в чем хочет соревноваться. Идти по проложенным путям и заочно проигрывать? Существуют более многообещающие задачи. Есть нечто ироничное в том, что не Уэнсдей выбирает тайны. Это тайны выбирают ее, шепчут на ухо пугающе притягательно: «ты тут не проиграешь», — и вьются, вьются, вьются, как пчелы, над ее головой. Подружка матери, омерзительно лицемерная и газлайтящая, но приятно ядовитая, не дает Уэнсдей сбежать. И раз уж с неё не спускают глаз... Это можно считать за самопожертвование, так что она принимает его с одобрением. Впрочем, оно достаточно быстро кончается. Гормональная фаза имеет свои преимущества, но не для тех, кто проходит ее жалко и эмоционально. А вот для нее — да. Уэнсдей не несет ответственности за миражи знаков там, где их нет, да и не предполагается совсем. Такое бремя стало бы ужасающим опытом, причем с негативной коннотацией. Уэнсдей предпочтет бой на шпагах до смертельного ранения. Ей нужно что угодно, кроме подростковой драмы. Поэтому Уэнсдей не несет никакой ответственности. У нее прямо и четко обозначены цели, и она к ним движется с жестокой прямотой, ведь речь идет об истине. Если так подумать, никто не должен помогать ей — использовать чужие силы сначала кажется недостойно простым способом. Потом совмещенные усилия вдруг окупаются. А позже Уэнсдей узнает, что на четко озвученные и логичные желания имеется несоизмеримая цена. Но Уэнсдей ведь только берет протянутое, иногда подыгрывает, а иногда прямо дает знать, чего хочет. Все это с потрясающей наглостью не замечают, а пытаются забросать эмоциями, как камнями. В эмоциях, ведущих к концу — и не к приятному, ужасному и удачному, а к бесславному и нелепому, — нет ничего хорошего. У неё одержимость — черта прекрасной писательницы или серийной убийцы. Очень иронично, что она в этой подростковой драме, расцвечивающейся приятно кровавыми тонами с начала череды убийств, становится не последовательницей. Нет так нет. Она все равно этим займется, просто с другой стороны. Все, что она делает — это желает правды. Любыми способами. Она изменит взгляды на чужую помощь, позволит другим вмешаться и отмерит для них внимания. Но почему Уэнсдей должна дать больше? Имя «Ксавье» можно использовать вместо синонимов к словам «унылый», «назойливый» и «ранимый». Энид должна истекать не красной, а радужной кровью. Юджин удручает жалкой привязанностью к недостижимому. Даже Бьянка Барклай и ее претензии на глубокую личную драму не остаётся в стороне. Но нестерпимее всех Тайлер. Тайлер, синоним эмоций с негативной коннотацией, ищет в ней что-то, что не может найти в своей жизни. Это попытка решить проблемы через другого человека, и Уэнсдей с некоторых пор способ разделяет, но — если это не касается ее. У него она не просит ни любви, ни дружбы, и претензии не по адресу. Но Тайлер имеет кроме податливой и предусмотрительной стороны еще кое-что: упрямство и ум. Слишком смелый для обычного, слишком хрупкий, как обычный — всё это Тайлер. Тайлер, которому она не сдается, но которому даёт к себе прикоснуться. Вот к чему ведут эмоции. К большому разочарованию Уэнсдей, со временем привязанность перестает давить на плечи, а в ожидаемом освобождении хладным становится не ум, а что-то под ребрами. И Уэнсдей идёт у этого на поводу. И жалеет. В том, чтобы быть чудовищем, Уэнсдей видит перспективы. Но это она чудовище. Это она — только она! — имеет право делать больно тому, кто ей принадлежит. Несильно, почти заботливо, но какая разница? Она не сильно, а почти заботливо позволяет Тайлеру уйти. Сколько причин она ему дает? Стоило бы осознать, что это не шутка, и исчезнуть. Но Тайлер, кудри и родинки, Тайлер, ставший ее оголённым проводом, остаётся, чтобы потом ударить в спину. Хрестоматийно. Уэнсдей в бешенстве не только потому, что принадлежащее ей взяли и разбили, не потому, что она оказывается предана, а потому, как это случилось. К оголенному проводу она бы прикасалась и прикасалась. Электричество бодрит. Так случается с Тайлером. Но он ресурс для нее большую часть времени, а она для него — с самого начала. Тайлер, родинки и кудри, улыбка с ямочками, «happy birthday» на пенке, согласие на все, что она предложит, получает желаемое. Даже больше. Он заставляет часть Уэнсдей мыслить, как другой человек, чувствовать то, что она себе раньше не позволяла. Пик его славы — ее ощущения, как страх и разочарование — за других! — погружают ее в темноту. Нет, она не боится темноты, в отличие от других. И вот других ей и придется защитить. Тайлер становится её, она присваивает его и хочет вскрыть: понять, что он думает и что чувствует, если действует так паршиво-искренне. В нем столько того, что Уэнсдей себе никогда не позволяет и не позволит. Тайлер ее заражает, заставляет почувствовать себя не собой, почувствовать, что он ей нужен. Зря он на это идёт. Предай он раньше — Уэнсдей пережила бы это с ледяной яростью. Только он оказывается не настолько жалким, каким кажется в первую встречу. Тайлер выбирает лучший момент для своей хозяйки. И за это, и за свою ошибку она будет пытать его током столько, сколько сможет.