«Premier»

Чувства, любимый… они как полноводная река, между смертью и жизнью. Чувствуешь? Моё дыхание трепещет, и каждый стон отдается музыкой тысячи ночей, где каждая ночь — нота, а впереди и позади — еще сотни звуковых переплетений, рождающих если не молодую звезду, то мир внутри миров, слившихся, соединившихся. Каково твое желание, любимый? Я дышу тобой, каждое слово твое — нота. И мое сердце словно манускрипт, хранящий их, любовно запечатляя там, где всё свободное пространство должно быть заполнено тобой, где в каждой черточке — твое присутствие, твоя душа, через порталы пяти чувств мною ловимая, преследуемая, жаждущая… Жажда, любимый, а ведь её не насытят и все реки мира. И лишь голос твой, льющийся ночной песней среди шелков, способен её насытить. Мне не забыть, любимый, этот поцелуй, украденный среди ночи пряного вина, так сладостно обжигающего мое горло. Запах османтуса кружил мне голову, а тонкое веяние сандала то приводило в чувство, то лишь усиливало дрожь внутри дрожи. Закрытая комната, и лишь мы вдвоем… и я, понимающий, что всё идет не так, как должно, и так, как истинно быть бы могло и прежде, не случись мне умереть столь рано, а тебе… настигнуть меня так поздно. Мысли о смерти душат, любимый, и вину не превозмочь ту горечь отчаяния, которую я испытываю, вспоминая о былом. Но… твои черты так долго у меня перед глазами, что кажется, смотреть на что-то еще нет смысла, нет смысла видеть что-то другое… только тебя. Разум мой вдруг расслабляется, любимый, и нега овладевает этими молодыми переплетениями нервов, мышц и костей. Кажется, умерев, я был так же молод. Сколько лет этому телу? И почему я вообще об этом думаю? Ведь ты… сейчас в моих руках, как услышанная в детстве сказка, и я недолгий век свой прожил, чтобы сделать её явью. Хотя при первой жизни так этого и не понял. Я помню… небылицы о белой лисе, зачаровывающей спутников, помню свой восторг от упоминания «сияющий белый мех», окутывающий тысячами шелков, становящиеся саваном для несчастных глупцов. Так ли уж они глупы, любимый? Чары первой любви сильнее самого крепкого вина, самой плотной стали… Все ли чувства ведут к погибели, любимый? Чтобы осознать некоторые вещи, необходимы опыт, терпение и время… могу я рассчитывать, что позорный ученик жизни, вроде меня, проигравший свою первую попытку овладеть счастьем, не будет отвергнут тобою и в следующей, той, которая сейчас ловит твое неслышное дыхание, молясь всем богам, дабы твой хмельной дурман перетек в благоговейный сон наяву, ведь наяву, спустя так долго… снова возник я. Не двигайся, молю тебя… твои ресницы даже не дрожат, и глаза тоже неподвижны, укрытые мягким занавесом опущенных век. Я уже наблюдал эту картину, когда ты спишь, но почему-то каждый раз это кажется чем-то новым и не таким, как прежде. Я смотрю, всматриваюсь в твое спящее лицо и мне мерещится что-то такое, что я понять не в силах. Что же мною овладевает, любимый? Ах, ты ведь не слышишь меня. Но я здесь, теперь я вновь… здесь, я гораздо ближе, чем ты можешь себе вообразить. Я здесь, я рядом… Почему вино так пьянит, почему так обжигает губы? Я пью, но жажда моя лишь растет, душит меня, свирепствует во мне. Я пью, не в силах оторвать от тебя взгляд, пораженный той властью, которую дает мне твоя слабость к вину. Ты сердишься, любимый? Утром, когда дурман спадет, твой взгляд будет таким же холодным? Но знал ли ты, как холод способен обжигать… мучения мои описывать бессмысленно, всё до смешно ясно. Чем… неприступней ты, чем холоднее, тем сильнее я горю, тем сильнее страдаю от этого жара, невидимыми парами проникающего в мою голову и туманя и без того плененный разум. Укутанный моим пристальным, но текучим вниманием, ты подобен прекрасной статуе, которой я возношу свои не озвученные молитвы. Я блуждаю в самых неприступных лесах, выискивая нежные цветы фиалок и хризантем, чтобы со всех ног бежать к тебе, любимый, и возложить их на алтарь, чтобы иметь право еще хоть немного на тебя смотреть. И мне не набраться решимости приблизиться ближе, унять эту свирепствующую дрожь в теле и… коснуться тебя, передать свое тепло через трепещущую ладонь, провести кончиками пальцев, держа глаза слишком раскрытыми… словно в страхе упустит хоть одну недовольную морщинку на твоем лице, белом, как изысканная яшма. Я в горечи к себе познал позор, любимый… но как же дивно горечь сменилась сладостью, когда мною овладели чувства к тебе. А ведь я и не понял… этого, не сумел понять, неслышно оно подкралось ко мне, так тихо, так… словно самую вечность было со мной, мне абсолютно привычное, почти интимное. Незаметно оно заявило свои права, и я принял это так легко, словно порыв весеннего ветра, потрепавшего мои волосы. Не уследил как, как этот порыв донес с собой запах османтуса и сирени, как пение райской птицы коснулось затаенных струн и те отозвались, но я этого… совершенно не понял. Что-то… происходило со мной и во мне, но как бы за пределами того меня, которого я знал и которым себя осознавал. Внутри меня цвела весна, дивная и набирающая силу, а я… совершенно этого не понял. Но шаг мой стал быстрее, я с улыбкой поравнялся с тобой, идя плечом к плечу. Ты незаметно бросил на меня свой спокойный взгляд, и я не смог увидеть, как в нем… сияют чистейшие воды, как радостен он, как прозрачен, так открыт и честен… твои глаза говорили мне обо всем уже тогда, но я… о, как глуп я был, как ребенок. Но в твоих глазах, любимый, я был тем, чем и сам себя вообразить не мог. Ты слышишь меня?.. Речь моего взгляда потревожила тебя? Мои мысли звучат слишком громко и неприлично? Ты зашевелился, и всё во мне натянулось и задрожало, точно струна, предчувствующая приближающуюся к ней руку. Она… тепло излучает, эта дивная, манящая рука, такая белая, изящная, моя благородная яшма. Ох, я сказал «моя»? Но это же не вслух, не в чем упрекать меня. В своих мыслях, любимый, я волен представлять, как ты бесконечно любишь меня, как ты, минуя время и пространство долгих тринадцати лет… ждал меня. Ох нет, нет, я слишком громко думаю, нет! Твои глаза открылись и миру явил себя… свет. Он прохладный, как луна, но дивный, как солнце. Твои веки так изящно опускаются и поднимаются, что взмах твоих ресниц порождает бурю, сметающую весь мой разум. Небеса, ты ведь не в себе, верно же? И я могу… могу «быть» рядом с тобой так, как моей душе будет угодно, верно же? Я… любимый я так… страстно желаю спросить, мои мысли мне совершенно неподвластны! Я лишь могу смотреть, я очарован, сбит с толку, пристыжен… ведь ты так близко, здесь, рядом. Казалось, в загробном мире мне не хватало именно осознания того, что ты рядом. Я не помню, что со мной было, помню лишь… пустоту и черноту, словно не я был вырван, а от меня было что-то вырвано, что-то настолько… живое и необходимое, как дыхание, ток крови… стон в весеннюю ночь, любимый, когда впервые осознаешь себя по-настоящему живым. Я танцую среди падающих лепестков зимних слив, и холодные горные ветра кольцуют меня, стискивая своими безжалостными ледяными обручами. Но я танцую, забытый всем миром, танцую, не понимая, зачем… и кому. Но словно бы только так я и могу существовать, любимый, словно в этом танце — вся моя любовь к тебе, весь… ты. И если не станцую, если остановлюсь, если забуду — сам перестану существовать. Вот таким и был мой ад, ад, уготовленный лишь для меня одного… Чувства, Лань Чжань, как вино — без выдержки не достигнуть того состояния, которое должно получить в итоге. Я чувствую себя молодым виноградом на гибкой лозе, виноградом, который грелся под осенним солнцем, горечи-беды не зная… и он бы сгнил, если бы рука Провидения не срезала зеленеющую веточку с темными плодами, если бы не нашла им яшмовый кувшин, внутри которого, преображаясь, виноград становится вином. Я был… лишь плодами под солнцем, любимый, одним из многих, коим судьба лишь родиться и умереть. Но я родился, чтобы чего-то достичь, и умер, чтобы к чему-то прийти. Ты ведь… всё знал, не так ли? Ты осуждал мою душу, осуждал свою, но ты… знал, что, если виноград и кувшин объединяются, что-то… должно родиться, что-то должно перемениться. Твоя любовь объяла меня, оградив мою душу этой белой чашей, точно в ладони взяв, и я, перетерпевая изменения, еще не понимал, к чему всё это, я даже их не ощущал. Понимал лишь, что тепло солнца вдруг стало светом, который я, увы, не смог увидеть. Но он был вокруг меня, тихо блуждая, сияя так робко, но настойчиво… немой тоской в глазах ублажая, взывая, умоляя. Любимый… Я был так глуп, утратив свой первый, так смешно отнятый поцелуй. Но, веришь ли — сердце мое содрогнулось, я ощутил в тех губах что-то мне настолько известное, как если бы вся та сцена уже была прописана в моей жизни, ждущая меня, зовущая меня. И я не ушел — я плыл по уже заготовленной кем-то тропе, не я уходил — она вела меня. И я пришел, пришел в место встречи, ища уединения. И тьмою я себя укрыл, любимый, дабы не мешать восходу луны среди черных небес, ведь тот свет как твои одежды… и не забыть мне о них ни на миг, ни на миг. Ни цвета их, ни холода, ни… сияния благородной яшмы. Я… дышал через тот поцелуй, любимый. Мое сердце подскочило, грудь сладостно трепетала, а руки… онемели, но не от страха и не от хватки — просто онемели, сразу же сдаваясь. Всё подпрыгнуло внутри, свет слился с тьмой, и что-то в этом… до бесконечного знакомо было, так нежно в своей настойчивости, так… преследовавшее меня. Кто, кто же меня преследовал, кем же ты был? Я, кажется… был во сне, любимый, меня целовали, и всё вдруг во мне раскрылось, затрепетало, полыхало и извивалось. Кто, кто же украл этот поцелуй, так безбожно глупо мною отданный, без сопротивления, отданный за ласку, за настойчивость, за… нежность, в которой я тонул. Никогда не узнаю, но всю жизнь буду помнить… что не отдал его тебе. А впрочем… и глаза мои вновь устремляются к тебе. Да, я знаю, о чем я думаю, и я знаю, что поступаю ничуть не лучше, чем тот, кто поступил так со мной. Но он злодей, бесстыдный и чудовищный злодей, влекущийся лишь жаждой, которую отыграл на мне. Бессовестный, порочный негодяй! «Но ведь ты не сопротивлялся, — шепчет сознание мне, — ты нисколько не сражался…» Потому что я еще не осознавал свою любовь к тебе, любимый, но даже не осознавая всё равно тянулся к тебе, и тот человек, исполнивший роль куклы, просто направил чувства, которые я уже тогда питал к тебе. Как же я… до жестоко невежественен был, не слыша и не видя даже зов собственного сердца. Так тихо поет мне голос мой, пропитанный весной, ведь голос этот теперь я слышу… наконец-то я его слышу. Рокочущий шёпот его… смущает меня, ничего не могу поделать с волнующим стыдом и таким же волнующим трепетом, пронизывающим меня до самой глубины костей. А ты, любимый… ты не слышишь? Этот голос… в биении моего сердца, в ритме пульса, в дрожи, охватившей меня словно доспех, вот только… мягкий он, какой же мягкий. Этот доспех… моя кожа, и ни от чего она меня не защищает. Она… дышит теплом, она влажнее, её покрывают мурашки. Она… скорее во вред мне, её волнения достигают глубин под её покровом, там, где быстро-быстро течет гонимая пульсацией кровь, такая же горячая, как и мои губы. Не слышу… теперь уже я ничего не слышу, кровь стучит у меня в ушах. Ты спросишь, какие чувства овладели мною сейчас, когда я так близко смотрю на тебя, дышу тобой, овеянный запахами твоих одежд и твоей кожи, мягкой и нежной, как летняя трава… о, Небеса, я теряю рассудок! Посмотри на меня, посмотри же! Я так дрожу, любимый, я так… спешу и одновременно стою на месте. Посмотри на меня, посмотри же! Одним собой ты сводишь с ума этого недальновидного глупца, осмелившегося называть тебя любимым лишь тогда, когда бы знал, что душа твоя в блаженном неведении, пока тело… в моих руках. Боги… я сказал «тело»? Твое… твое тело? Да, чувствую, слышу… держу в руках. Пусть даже кончик подола, пусть даже край рукава. Я… хотя бы прикоснуться к этому посмею, прикоснуться тогда, когда ты об этом не знаешь. Твой длинный белый рукав, широкий. А ведь я…. могу просунуть туда руку. Я… могу протолкнуть туда кончики пальцев, могу скользнуть туда ладонью, туда, где ты прячешь тепло своего тела, где… твое обнаженное тело, одна лишь кожа. О… любимый, я в самом деле теряю рассудок, я становлюсь безумен, я достоин наказания числом в тысячи плетей! Будь у тебя тысячи рук, я был бы счастлив, чтобы все они взяли этот кнут и прошлись бы им по мне. Ведь я… так труслив, так жалок, так… невежественно игрив. Я опоил тебя намеренно, хорошо зная, что получу взамен. Ведь получу я… тебя. Так спросишь ли, что я чувствую? Можешь спросить лишь глазами, ведь мы уже так общались. Мне иногда кажется, что глазами мы общались очень и очень давно, тогда, когда я даже тебя еще не знал. Потому что я запомнил что-то, что-то невероятно тихое и очаровывающее, как раскрывающиеся цветы, поворачивающие свои нежные благоухающие головки к солнечному свету. Солнце восходит, и они тоже… восходят. Восходят как средоточие красоты в царстве ароматов, ждущие и трепещущие, вечно любимые. Да, вечно любимые… как ты любим мною, любимый, мой самый желанный, мой… бесконечно прекрасный, цветок земли, ждущий рассвета. Я… чувствую благодарность. Неприлично произносить это вслух и слишком громко, но это было первым чувством, которое пронзило меня в этом мире, когда я вновь… стал частью его. Хотя, веришь, возрождаясь я ощутил, как снова становлюсь частью единого. И в ту ночь, когда я увидел тебя на крыше, тебя, которого так близко ко мне не должно было быть… чувство невероятной благодарности затопило меня с головой, словно зов мой был услышан, тот зов, о котором я сам не ведал. Белый, холодный даже среди света луны… и мое сердце замерло, толкнувшись к горлу. То чувство, когда с такой болью прорывался сквозь море событий и людей, страдающий и одинокий… и вдруг обнаруживаешь, что кто-то ждал тебя всё это время. Ждал, ждал, ждал… а тебе нужно было лишь прийти, чтобы наконец-то быть обнаруженным. Тебе, то есть мне, не нужно видеть — он сам тебя найдет, ты только приди туда, где он ждет тебя. Он сам возьмет на себя заботу узнать тебя, сам обнаружит, сам погонится следом. О, любимый, я… стоило лишь один раз твоим глазам предстать, и что-то… наполнило пустую чашу, прежде полную лишь горечи. Но горечь ушла, оставив лишь ужасающую пустоту… но и её теперь нет, она тоже ушла. Любимый… Кажется, мы так близко, что разделяем дыхание друг друга. Я чувствую… твои мерные вдохи и выдохи, чувствую, как глотки воздуха наполняют тебя, чтобы выдохом ты смог отдать мне тепло в своей груди, этой сильной, широкой, хранящей твое сердце груди. Сердце… да, сердце, любимый, сердце. Твое сердце… и мои ладони, так страстно желающие прижаться поверх. Тихо, неуловимо, незаметно… хотя бы просто в сантиметре от кожи, чтобы чувствовать, слышать, осязать. Кажется, я вечно гонимый ветер, которому прежде было нечего объять. И небеса, когда-то поражающие меня своим простором, вдруг стали так… одиноки для меня, так пусты. Прежняя радость простора сменилась ужасающей пустотой, и некому было даже услышать то печальное эхо едва произносимых слов. О чем же… о чем же я пел? О Чэньцин… и через Чэньцин. Моя флейта… плакала вместо меня, задыхалась слезами, истошно, но немо воя о том, как же в этом мире я… одинок. Нет, не буду плакать при тебе, не буду. Ты… радость в моих глазах, а не слезы, ты сладкий туман, окутывающий мой разум, а не пытка, сжимающая виски. Ты… средоточие всей красоты мира, и такой, как ты, не должен быть рядом… я не тот, не тот человек, любимый, я… Нет! Моя голова вскипает ужасным отчаянием, кричащим сопротивлением. Чем же я плох, и плох ли? Я знаю, я не тот, я недостойный, я невежественный, я — страх в их устах. Но… никто, кроме тебя, не увидел, как много страха я прячу уже в своих глазах, как тяжел для меня этот вес, как хрупок я, наивен, как дитя… и как дитя обижен, отвергнут, брошен. Никого… никого, любимый, никого же у меня ведь и не осталось. А был ли вообще кто-то? Сирота, взятый на милость и из милости. Ничего… ничего у меня не было, ничем я не владел. Лишь собой, одним собой и жил, но не ради… себя. Всё ждал, ждал чего-то, искал, бросался ветром среди облаков… и ни одно меня не приютило, ни одно. Ложь… Ты знаешь, и я знаю — ложь. «Облака»… и правда были нетерпимы, отвергали, бранили, порицали. Но на одном облаке таки нашел я тихую и до бесконечного прекрасную гавань. Тихое облако продолговатого тумана, спускающегося с гор. И оно тоже гнало меня, но… стало идти за мной. Само, любимый, само! Теперь уже не я гнался за чем-то, а оно гналось за мной. О боги, боги… и был я так безбожно слеп, ослепленный радостью, что совсем не понял, почему… и правда, почему? Почему сейчас ты здесь, почему позволяешь? Мы разделили постель и трапезу, дорогу и беседу… осталось лишь одно единственное разделить, стеной сейчас меня пугающее, ведь я так боюсь… быть отвергнутым, так боюсь решиться в страхе, что и того, что имею, не станет. Боги, боги… сжальтесь или убейте меня, ведь сердцу… не прикажешь. Большое путешествие начинается с маленького шага. Но чувствую я, что шаг этот уже давным-давно сделан. Иногда ты этого даже не замечаешь, что цель, которую понимал по-своему и считал не достигнутой… ты уже достиг, уже давно она бок-о-бок с тобой, воплощенная и достигнутая. Вот только ты этого не понимаешь, ведь цель саму… понимал превратно. О, невежественный, как был ты глуп, как был ты небрежен! Ты тайно бросал ему цветы, видя в его красоте усладу тайному желанию, которое ты, ребенок, не в силах был осязать. Дождем из цветов ты окружал его, прячась и смеясь, чтобы его устыдить… а свой цветок, прижатый к груди пион, потерял так же, как и свой первый поцелуй. Ветер вторгся в мои крылья, невидимый для меня ветер… и унес то, что берег, но цену этому не знал. И вот цена уплачена, отдать больше нечего. Только отнять, любимый, только отнять… Чувствую, как умираю, как всё во мне замирает, замирает в ожидании, которое длиться уже так долго… и только сейчас я это понимаю. Твои глаза, скрытые за веером ресниц, и запах османтуса, который бередит во мне желания. Вино в твоих устах отдает пряностью, в его пары вмешивается сандал… я больше не в силах удержать себя. Нежно пальцы твои своими обнять, и в поцелуе трепещущие губы прижать… любовь моя, овеянная весной моей души, расцветшей среди музыки и танцев. Моя душа, мой свет, мой любимый, единственно возлюбленный… лишь мой, мой, навеки мой. Я целован, пусть и единожды, но целовать я не умею. Мои губы нашли твои, но тем лишь, что прижались, в жажде ощутить их. Твои прохладные пальцы в ловушке моих, но ты волен выбраться из этой теплой сети, ведь нет в ней ни одного плетения, которое силой бы остановило. Мое плетение… это твой выбор. Ты волен, я не стал бы… но жажду, дабы сам ты был опутан по своему желанию, чтобы сам не захотел уйти, разжать мои пальцы. Лишь сжать крепче… так сожми, любимый, чтобы я с радостью распахнутой души навеки внял тому, что не отпустишь. Нет, не отпускай, молю… иначе мое сердце будет разбито. Я не вижу твоих глаз и не знаю, что ты чувствуешь. Трепет пронзает меня, мое дыхание робеет, а щеки краснеют. Я приоткрываю губы, чтобы снова их сжать, и, кажется, делаю это на твоей нижней губе. Она мягче, чем я представлял, податливей… и слаще. Она… так сладка, в её сладости мне мерещится вкус вина, насыщенный твоей любовью. Твои губы целовать… а ведь я вор, я украл, я прямо сейчас ворую! Но я не мог остановиться, лучше убей меня, изгони, отвергни… но сам я не отстранюсь, пока не напьюсь из этого источника допьяна, пока сердце мое до краев не будет губами этими наполнено, пока поцелуй не опустошит мой трепет до дна, где прячется душа моя, такая наивная и одинокая. И твоя… весь я твой, любимый, и никто и ничего не изменит этого, никогда. Я был твоим с самого начала, и до нашей встречи, и после неё… и вместе со своей жизнью я потерял не себя — я потерял тебя, о, глупец, я потерял тебя! И рана эта так разрывала мне сердце, потому что я потерял не себя — я потерял тебя. Утратив то, что и так не было моим, я не сумел понять, что так же потерял и то, что всегда было моим. Тебя… утратил. Мысли путаются, я больше не в состоянии думать. Я… не желаю думать, и страх снимаю с себя как тяжелые цепи, тяжелым шлейфом следующие за мной. Я слышу, как ты выдыхаешь, и меня охватывает такая дрожь, что я готов выпрыгнуть из своего тела, лишь бы поглубже проникнуть в этот свет. Ты знал, Лань Чжань, ты знал… как долго я думал о том, что мы спим вместе, и в этом… слишком много свободы в пространстве между нами. Оно такое пустое, холодное, словно дом, который никак не хотят обживать, и свищет в нем ветер, терзая оконные рамы, удары которых пугают одиноких путников. Теперь уже я выдыхаю, мои губы горят, я не в силах… оторвать себя от них. Так беспомощен… и так сладострастен, жаден… и сумасшедший. Да, я чувствую себя сумасшедшим, любимый. Но в сумасшествии этом наяву прикасаюсь я к счастью, описать которое не в силах. Твои губы открываются, и я, нисколько не знающий, что делать, подаюсь сильнее. Они уже так влажны, наши губы, я чувствую движение твоего языка, и ускользает от меня момент, когда я подаюсь своим навстречу. Это ошарашивает меня, пугает… словно такое уже было. Но в том поцелуе я чувствовал напор и уверенность. В этом же — безграничное тепло и ласку, робость, от которой с ума схожу. Мне кажется, что мне дали волю взять всё, что пожелаю, и я богач, любимый, я самый богатый человек на свете! Потому что твои руки в моих руках, и я уже не краду, а разделяю с тобой тропу, через которую мерещится мне слияние двух душ, нашедших способ это сделать через таинственный, пылкий и загадочный первый поцелуй. Слишком… слишком много — слишком много слоев. Как пион, о боги, как цветущий пион, снежно-белый и прекрасный, красота которого сжимает сердце. Твое ханьфу… его слишком много. Раскрыть его, эти слои, эти лепестки, туда, где источает тепло грудь, туда, куда мне зудит попасть уже который день. Ведь моя грудь… такая же теплая, живая… трепещущая. Раскрыть твои слои, раскрыть мои и прижаться… да, да. Волна дрожи прошибает меня, едва представил это, и я чувствую, что могу умереть, произойди это на самом деле. Ты такой невинный и чистый, любимый, в тебе нет ни одного изъяна… в тебе — нет, а вот рядом… а рядом ведь я. Но что за взгляды ты бросаешь на меня, почему так долго терпишь? Я убежал бы от тебя, зачем преследуешь? — Зачем? — срывается с моих губ прямо в наш поцелуй. — Единственный, зачем так упрямо держишь? Нет тот я, кто рядом должен быть… Ты так смотришь, словно понимаешь и не понимаешь одновременно. Но вот я первым не выдерживаю, мое дыхание срывается, и я набрасываюсь на тебя, так шумно и горячо выдыхаю, снова приникая к твоим губам. И наши языки сплетаются, наше дыхание вновь смешивается, а наши лица… в близости такой, которая уже «неприличная». Потому что мы не супруги, нет у нас права познавать такой секрет. И едва подумав об этом так я приникаю к тебе еще сильнее, жадность моя застилает глаза. Я как безумец всем собой накрываю тебя, я опрокидываю тебя на постель, и всё внутри меня горит. Секрет… секрет, секрет. Ты лежишь подо мной, любимый, и тишина твоего дыхания сводит меня с ума. Развожу ворот, медленно, скользя ладонью под ткань, туда, где прикасаться права не имею… и вижу след другого клейма, не того, которым навеки запятнал твои губы. Солнце… сперва оно было на моей груди, теперь же на твоей. Почему? Не потому ли, что, когда исчезло солнце, увяли и все цветы… словно брошены, медленно умирающие во тьме столь глубокой, что любой шорох кажется стенаньем внутри и извне; да, холодная и жестокая быль, вдали от света… И вот теперь солнце горит на твоей груди. Так что же получается, теперь я цветок? А ты… ты больше не цветы? Но красота твоя не увяла, и я верю, что увядания не познает. Потому что мои глаза будут продолжать видеть тебя красивым. Любимый, я… вижу нечто большее, хоть сам этого понять и не могу. Может ли быть… что когда мое солнце померкло, ты не смог этого пережить в покое и… хотя бы так, заклеймив себя на том же месте… Нет, такого быть не может, вздор. И всё же… ведаю, что нет. Потому что я смотрю на тебя иначе, чем прежде, и потому вижу больше, чем, должно быть, права имею. Ведь кто я… кто я? Я просто… Мои руки сами разводят края еще шире. Не могу остановиться… не могу превозмочь. Лучше умереть в этом моменте, чем прожить жизнь, так и не познав его. Истина ли это? Да плевать. Я уже поплатился за то, что был верен истинам, защищая слабых и отвергнутых. И что со мною стало?.. Ты… видел, ты всё видел. И вот ты снова здесь, но на этот раз… в моих руках. Возлюбленный, душа моя… утони во мне, молю. Песок на дне морском так же мягок, как и перина в покоях молодой госпожи. Легче пера ты опустишься в него, мягче воздуха коснешься изгибов морских дюн. В них… я словно жемчужину тебя запрячу, белее снега, белее горного тумана и даже твоих одежд. Просто… бейся внутри меня, как сердце, и большего мне не надо. Я не мог знать, что страсть способна заставить так легко отказаться от всего. Хотя… разве у меня что-то было? Нет, у меня ничего не было и нет. У меня… есть только ты, но от тебя я отказываться нисколько не намерен, напротив: я желаю принять тебя, принять всецело, и небеса будут мне свидетелями, что ни за одним решением в своей жизни я не гнался так, как за этим. Ведь твои касания… как вода. И кожа твоя, и уста… всё мягче, чем вода, нежнее, чем шелка. Не сердись, я так невежественен, я деревенщина, нелепо восхваляющий всю красоту мира, спустившуюся ко мне с самих Небес. Мои слова грубы и нелепы, мои глаза опущены в пол, а руки дрожат… и сам я дрожу, трепет охватывает всего меня. Ведь ты рядом со мной, любимый, так близко, так… Не нахожу слов, снова теряюсь. Твои руки касаются меня, наши губы никак не могут разомкнуться. Я всем собой желаю тебя, всем во имя этого пожертвую, всё тебе одному отдам. Я ничего не имею, я лишь бедный странник, вернувшийся из Страны Теней… прикоснись ко мне, всем миром заклинаю, и небом, и землей, ветрами и дождями, огнями и мечами. Я здесь, мое сердце готово выскочить из груди… О, любимый, любимый, любимый… не превозмочь мне это, я не в силах. Я твой, твой, весь всецело, и шептать тебе слова любви — для меня словно петь райской птицей, кружа в синеве небес. Я здесь, я рядом, так близко… почувствуй меня, убедись, что это я, только я и никто другой. Я всё у тебя украду, я самого тебя украду! Мне нужно… всё: и первый поцелуй твой, и первое касание, и влага, и шёпот, и слезы, и даже ощутить вес твоего тела, когда ты прижимаешь меня. Ляг поверх, прижми собой… мои ноги разойдутся, я хочу принять тебя. Можно ли? Лишь одного тебя, тебя… Никто не ведает, что скрывают тени ночи, пропитанные волнами османтуса, жаром вина и нотами сандала. Восседая на тебе, я раздеваюсь, снимая свой халат, обнажая плечи, грудь, спину. Я уже не тот, кем был… но почему-то понимаю, что в твоих глазах остался прежним. Запах османтуса уже дышит мной, а не я им, ведь «цветок»… медленно раскрывает лепестки, они тяжелеют под вязкой влагой, опускаются, приоткрывая «сердце»… османтуса. Тягучий, медовый, его запах наполняет собой воздух и просачивается в каждый уголок, даже в уголки губ, которые ты целуешь, утопая во мне так, как прежде утопал в вине. Всего одна чаша… и ты мой, весь мой. Не сбежать тебе, не укрыться, даже не пытайся. Я… не отпущу, ни за что. Слишком долго… был я беспросветно глуп, слишком долго я сражался за чужое. Теперь же я хочу сражаться за свое, и видят боги, оно у меня есть. Ничего более я знать не хочу и не желаю, ничего больше я искать не стану, и никуда не прогоню себя, словно какого-то бродягу. Хватит… хватит нам так жестоко разлучаться. Потому что теперь я «вижу», а ты — «слышишь». — Слышишь… — томно шепчу, касаясь твоего лица. Слишком… близко, волнующе близко. И волнами исходит бриз морской на изумрудной синеве морей. — Еще чуть-чуть, немного… во мне. Сквозь гладь морскую ты смотришь на солнце, став цветами морскими, и вижу я, как ты смотришь на меня, и как влага дрожит в твоих глазах. Понимаешь ты или не понимаешь… но я тебя люблю, и даже если безответно… но услады большей я никогда уже не разыщу. Глубокий, сладкий османтус, влажные лепестки твоих пряных губ и… жар, который никто из нас превозмочь не в силах. Сильнее, сильнее… он так разгорается, бушует… и в то же время нежный он, мягкий, как роса, и такой же хрупкий, словно застыл на паутинке. Тончайшими шелками опутал я тебя, укрыл собой, забыв всего себя… в одном тебе, в тебе едином. И в тенях свечей скрываясь, за винной рекой, робея, прячась я касаюсь тебя как хрупкого стекла, хотя и сам не толще. Любимый… я знаю, ты слышишь меня. — Слышишь ли? — голос мой сковывает дрожь, и всё внутри отзывается таким же трепетом. — Слышишь ли? Знаю, что нет. Знаю, что даже не вспомнишь. Но это значения никакого не имеет, потому что… — Слышу… — внутри всё вздрагивает и слезы проступают на глазах. — Люблю… любимый. Мир исчезает, словно никогда и не существовал. Всё… истлевает, подобно времени, и словно в колыбели остается лишь весна, добытая из тайны, хрупкого секрета и… вина. — Люблю… — пряные губы поглощают меня, я не в силах совладать… не умею я тебе сопротивляться. — Люблю… Впервые познать, так сладко украсть. И всё минувшее словно сон, в котором так долго я не мог признать тебя. Всегда знал, что ты «есть», но… даже душа была слепа, отчаянно забытая даже самим собой. Не уйду, я навсегда останусь… ведь ты не уходил, всё ждал, так долго ждал, сокрушаясь в немой печали, которая исходила слезами из моих глаз. Упадем же… в объятия друг друга, колыбель цветов в долине Света ждет нас. И винные реки касаются меня твоими губами, гладь неба и воды в зеркале твоих глаз…

«Люби меня люби, ведь никогда не было смысла куда-то бежать, и только глаза твои, тайною вечной мне обо всем сказали… и больше мне не убежать».