Сорочье пёрышко

      Вёрткая, юркая птица прищёлкнула клювом, ухватила им подмёрзшую за ночь красную бусинку рябины, потянула… И ягода бесшумно оторвалась от веточки, исчезая в клюве у сороки.       Подмороженные ягоды, одна за другой, потихоньку упали на припорошенную свежим снегом землю и сорока, сощурив любопытный блестящий глаз, спорхнула вниз. Блеснуло зеленоватым, и отчего-то лиловым, в солнечном свете иссиня-чёрное оперение.       Тонкие бледные девичьи пальцы осторожно подняли рябину, бережно пряча её, по ягодке, в простенький льняной мешочек. Перекинув на спину длинные, блестящие, как сорочьи перья, чёрные косы, девушка легко поднялась на ноги и её серебряный убор зазвенел от порыва холодного северного ветра.

***

      Зима пришла незванной, нежданной, и, будто прося прощения, взмахнув своими белыми рукавами, щедро одарила землю снегом. Запорошила дороги, запутала в молочном тумане облака, скрыла вершины деревьев. После стылого и мокрого, опротивевшего ноября, метели были как оазис для умирающего в пустыне.       В декабре не светает рано, почти нет солнца, особенно яркого тогда, когда оно наконец появляется на небосводе. Тогда снежинки сияют бело-золотым и вспыхивают в дымке, когда взлетают в воздух маленькими птичками.       Небесная, ослепительная лазурь сверкает из-за взрезанных дыханием ветра серебристо-голубоватых облаков, а через секунду метель уже кружит в воздухе пушистые мягкие хлопья.       И хочется кружиться вместе с метелью, растворяясь в ней без остатка, как в пустынном вихре смерти. — Радость моя! — трещит сорока, взмывая ввысь, — Радость моя, подожди чуток! Забери и меня с собой!       А снежные хлопья смеются, не отказывая, и не давая птице согласия. Но танцуют, подхватывают под переливающиеся металлическими бликами крылышки, несут покорно куда-то в молочную даль.       Сорока благодарно трещит, бьёт по воздуху длинным хвостом и улетает, отпуская вьюгу.       Рябина пламенеет, горит маяком для маленькой изящной птицы, и такого сигнального костра, она знает, нигде больше нет. Яркие красные ягоды горчат на языке, смеются, перекатываются лопающимися пузырями шампанского, пока девушка в серебряном уборе каждую третью коралловую точку забрасывает себе в рот. Чёрные косы с тяжёлыми звенящими украшениями бьются за её спиной, змеятся на белой ткани, танцуют. Рябина осыпается на снег алым градом, кажется — подставь только ладонь, на неё упадёт мигом целая гроздь. А сороке грозди не надо, она по мере в день берёт, чтобы нести не тяжело было.       Холодное небо дышит морозным воздухом, тонкие белые пальцы мёрзнут, когда колдунья прячет у сердца мешочек с драгоценными каплями-ягодами и взмахивает руками, обращающимися в сияющие крылья.       Чёрные косы рассыпаются по спине, становятся перьями, смех девичий превращается в весёлый стрёкот, красные сафьяновые сапожки, выглядывающие из-под длинного подола платья обращаются птичьими лапами с острыми когтями.       Сорока взмывает в свистящую небесную высь, бросается в просвет между деревьями, ныряет в глубокое дупло и вниз, вниз! По длинному коридору, выстеленному жеодами алых камней, в светлый дубовый зал!       Слышится лёгкий удар — птица, сложив крылья, ударилась об пол и мигом вскочила, закружилась по светлому дереву. Зажигается пламя в камине, вспыхивают волшебные золотые огоньки на стенах.       А за пределами тайных дворцов, ходов, коридоров, скрытых колдовской силой хозяйки забушевала метель, заартачилась, вскинулась на дыбы, ровно норовистый конь, и бросилась вперёд, укутывая белым одеялом всё, до чего сумела дотянуться.       А она смеется! Колдунья-сорока танцует, да так, что сами слетают у неё с волос серебряные украшения, звеня, укладываются в дорогие шкатулки, сами из кос выпрыгивают ленты и свиваются тугими змеями у камина.

***

      Шёлковая пряжа свивается в тонкую прочную нить, блестит, ловит отсветы каминного огня, колесо прялки знай себе проворачивается, да веретёнце золотое кружится. А колдунья распустила, разметала по плечам волосы, да работает, прядёт, не глядит по углам, где собираются тени, мрачные, густые. То зубы острые скалят, как лесные волки, то раскрывают широкие крылья, готовясь броситься на добычу с высоты своего полёта. Тени-оборотни одним только светлым огнём и сдерживаются, добрыми чарами колдуньи-сороки.       Подходит к концу запас пряжи, но не беда это! Достаёт из-за пазухи девица мешочек льняной и тонкими пальцами, онемевшими от долгой работы, распутывает завязки из красных ленточек. Рябина падает на пол, рассыпается, раскатывается, сияя рубинами.       Серебро, говорят, для тех, кого перевёртышами кличут, губительно, да хозяйка подземных залов только усмехается себе под нос, а потом смеётвся в голос: громко, раскатисто, отгоняя вечерние страхи. Ей серебряная игла не страшна, она в её руках танцует, пляшет, рисуя дивные узоры на ткани или проскальзывая между бусинами, стягивая их в крепкие ожерелья. А теперь ловко чародейка шёлковую нить в игольное ушко просовывает, да нижет на неё крепкие, кораллами пламенеющие, рябиновые ягоды. Плотная, длинная нить вьётся между пальцев, чтобы не запуталась, расцветает алыми искрами, словно каменеющими, обращающимися в неземной красоты дорогие камни.       Нитка вьётся, пока не заканчивается. А ягод ещё в достатке на полу! — Ночь длинная, — запевает мастерица, завязывая узелок. Голос у неё молодой, звонкий, далеко раскатывается, долго слышится, — И на убор серебряный рябины хватит.       Бусы падают на пол, а девушка вскакивает, взмахивает белоснежными рукавами и легко перелетает через всю залу одним гибким прыжком. Серебряные накосники, тоненький, лёгкий кокошник да длинные серьги отзываются на ласковые поикосновения радостным звоном и хозяйка всё гладит и гладит их, возвращаясь к чудесной иголке и россыпям живых рубинов.       Рябина будто для того и создана, чтобы из неё бусы делать, чтобы её в серебро уборов вставлять, чтобы вышивать ею, как бисером, раструбы рукавов и широкий ворот платья. Ягоды кончаются с рассветом, когда на окошко залы, совсем под потолком, садится сойка-трещунья, зовёт полетать, поиграться с ветром.       Колдунья-сорока надевает заново свой убор и в несколько рядов — длинные алые бусы. Плетёт с белоснежными лентами, по которым будто стекают несколько алых нитей, длинные иссиня-чёрные косы и вспрыгивает на окошко птицей.       Любопытный сорочий глаз оглядывает дом и колдунья вновь вспархивает в небо.

***

      Сорочья душа вновь рвётся прочь из маленького тельца, когда в серебряной вышине слышится соколиный клёкот. Колдунья бьёт крыльями о воздух и камнем падает вниз, зная, что даже брат-сокол не осмелится плутать в её владениях, охранённых от северных духов и злых людей горько-рябиновыми чарами.       Но на этот раз в гости к сестрице братьев пожаловало двое и нырнуть под спасительную сень кружев-ветвей птица не успевает. Быстрее неё, преграждая путь к лесу, оземь ударяются две пёстрые тени и вскакивают мгновенно одинаковыми рослыми юношами со смеющимися глазами, с волосами, как пшеничное поле, светлыми. Только вышивка на одежде разная — у одного перья серебряной нитью вышиты, у другого золотой.       Колдунья щурит глаз, перекидывает на спину косы и выпрямляется, гибкая, как тростинка. Совсем на братьев-богатырей непохожая, бледная, как зима, острая, как снежный вихрь. — Ну здравствуй, сестра! — кланяются в пояс ей оборотни-сокола. — И вам не хворать, братцы, — улыбается сорока. Братья заливаются весёлым смехом и раскрывают широкие объятия. Колдунья утопает в них, смеётся в ответ и крепко, насколько может только стискивает плечи братьев.       Уже давно отгорел закат, закончилчя бледный, короткий день, когда по всему лесу, по повелительному взмаху чёрного крыла, зажглись золотые огоньки. Сорока спрыгнула с дерева — только зазвенел убор. — Ну, расскажите теперь, братцы-соколы, — срывает с низкой ветви колдунья алую горькую гроздь, — В каких краях летали, что видали, а самое главное, зачем ко мне пожаловали? — и закидывает одну за другой ягодки в рот.       И наперебой принялись говорить молодцы. Кто о море, кто о горных вершинах. Перебивают друг друга, улыбаются, глаза синие сверкают только. Один зверей чудных видел, любовался, другой с ветрами баловался, пил их не пьянея. Столько голосов новых слышали, так долго летали, что сбились с пути, решили к сестре наведаться. А то у неё всё одно кругом — лес да лес. Пусть и околдованный.       Долго сорока смеялась. А братья знай друг дружке подмигивают: смогли холодную расшевелить, сестрице милой радость доставить. — Ох, спасибо вам, братцы! И за зверей чудных, и за ветры буйные, и за перья пёстрые! — а сама уже не терпит, каблучком по снегу притоптывает, пританцовывает, — Ну, позвольте и мне теперь показать, чем живу!       И понеслась по кругу чёрно-белым вихрем. Щёки разрумянились, бусы засверкали, огоньки заплясали вокруг, рябина запела. Не утерпели сокола, бросились вслед за сестрой в танец, лихие кренделя выписывают, всё на колдунью поглядывают.       И сами собой пляшут красные ягоды, пляшет шёлковая нить с серебряной иголочкой, вышивает шаг танца, который заносит уже метель, на льняном полотне. А там, далеко, спит вечный лес, спят братья-перевёртыши, обнимая ничуть на них не похожую девушку, забывшую снять перед сном нитку рябиновых бус.