Темное Рождество

Иногда Шерлок задумывался, и из его прозрачно-льдистых глаз вылетали синие розы, таяли в воздухе клубами мерцающего дыма, а иногда долетали до ледяного стекла окна, вспыхивали на поверхности и впечатывались медленно тающими отпечатками, как от дыхания. Джон был врач-практик: тщательно он осматривал матрицу человека, находил баг в коде и выписывал алгоритм заклинания точно и элегантно, без единого лишнего слова и знака, а после смешивал ингридиенты и зажигал спичку. Долговязый и угловатый, он казался северным ветром с пшеничными волосами в коротком ёжике, а в ухе его блестели серьги, завязанные с магией воздуха, магией огня. Как и все врачи, он носил трёпанные перчатки без пальцев и курил с порывистым отвращением и наслаждением бросающего курить. Когда дым улетал в тёмное небо Парси-Лондона, прямо к алым звёздам, через тяжёлые обода молочно-белых фонарей, он ощущал себя немного свободнее — и нога со спиной почти переставали болеть, а из грудной клетки рвались тёмные птицы недокриков. Шерлок был совсем иным, иногда он сплетал магические слова не потому что было нужно, а потому что он мог. Переплетая судьбы и ощущения, он терялся в бесконечном лабиринте отражений и иллюзий, которые воспроизводило его собственное сознание из эха воспоминаний и впечатлений, и мог проводить там целые дни, если Джон не звал его завтракать. У них были странные отношения. Иногда они вовсе говорили на разных языках, утопая в вибрирующем плотном раздражении, но свивались тонкими тёмными нитями юмора, которые никто больше не понимал. Иногда Джон, глядя на фигуру Шерлока, стоящего у окна в сером халате, источал колкое сложнопереносимое понимание, что это самый близкий ему человек во всём свете. Что-то было в его худой бледной шее, тонких запястьях с просвечивающими венами, в порывистых жестах и искрящей бенгальским огнём энергии, что заставляло Джона откликаться — и идти. И они загорались в тандеме, как молния и прибрежный песок, как падающая звезда и атмосфера, прорывали реальность своей удваивающейся энергией потока, ловили за шкирки магов в тёмных капюшонах: Шерлок вычислял их силой своей ледяной целенаправленной магии, Джон страховал буйным огненным ветром, работая практиком периферии, и сам не осознавал своей нужности и важности не только заземляющего, но и абсолютно незаменимого в бою и дома. Иногда мысли Шерлока, прыгая по лабиринту собственного мозга, леденели и замирали, и ладони его покрывались тонким слоем инея, как пудры, и он цепенел, погружённый в завихрения собственных мыслей; тогда Джон садился рядом и отогревал его руки, и возвращал его обратно в мир своим спокойным уверенным голосом, а после заваривал ему кофе с двумя ложками сладости патоки, двумя веточками лаванды, и запах кофе распахивал глаза Шерлока — и он снова становился собой, невыносимым и энергичным. К Рождеству их дом загорался алым. Мигали огни гирлянд по стенам, кривая чёрная ель вырастала из самого сырого угла, на окнах появлялся тёмный мох с толстыми и налитыми кровью шарами, масляно блестящими на свету. Общий дух праздника врывался морозным воздухом, клюквенным пряным пирогом, глинтвейном и ледяным смородиновым мороженым, в котором маленькие льдинки хрустели за зубах и больно жалили язык. В камине загорался огонь, ало-зелёные верхушки пламени качались, сливаясь воедино и расходясь между собой. Шерлок распахивал окно, вдыхал воздух и начинал сиять и позванивать при ходьбе, а Джон много и с наслаждением молчал, а глаза его становились белыми, как сливки, и сам он немного врастал в одинокую переломность этого праздника игольчатых ветвей, зажжённых фитилей и переплетённых пальцев. Миссис Хадсон вырастала из стены с двумя чёрными блестящими чашечками какао — не потому что она должна была, а потому что хотела, и они надевали на неё гирлянды и кружили в танце, и она смеялась и молодела на глазах, запрокидывая голову и обвиваясь тяжёлыми русыми косами, в приглушённом алом свете казалась собственным свежепроявленным чёрно-белым снимком, а к вечеру зашагивал Майкрофт, оставляя всюду чёрные всплески собственной тени, задевая ткань междустрочной реальности, заставляя какао в чашках кипеть от его сдержанной ауры спрессованного разума и сбитого гнева. Лестрейд заходил, шурша в наждачке собственного плаща, свитого из осиных гнёзд и банального дождя, потирал небритое лицо белой перчаткой с пятью печатями, смято шутил и пил бесценный мартини, заедая его вчерашними хот-догами, капая горчицей на пол. Носик у Молли сиял нежностью кожи новорожденного зайца, а алое платье её было очаровательным и неловким, отражало оно только Шерлока, но зато во всех ракурсах: одна складка проецировала его в профиль, другая вполоборота, третья показывала проглаженную складку брюк, и так далее. Молли опрокинула в себя пьянящее вино; из косого венца на её голове вылетела малиновка и запела. Вечер скрестил шпаги с ночью и проиграл. Музыка, потрескивая, плавно наполняла комнату из чернильной пластинки, вертящейся по кругу и насаживающейся на точечные прикосновения золотой тяжёлой иглы. Разговоры превратились в зачарованные заговоры, а после сменились нежным топлёным смехом и выдержанными воспоминаниями. Молли сидела на краю дивана, ставя ноги то в одно, то в другое неправильное положение, как кузнечик в теле человека, не приучившийся к людскому порядку, крутила хрусталь, наполненный вином, в руках, и густо алела на ледяные взгляды Шерлока, лаконично сканирующего местность. Лестрейд говорил с Майкрофтом; их разнотканевость порождала странное тёмное шуршание, слитое воедино, похожее на расставленные крылья огромного нетопыря, и с каждым новым бокалом они становились всё единороднее, всё прочнее, как дуэт. Джон смотрел на Шерлока, а потом на позванивающую морозную тьму за окном. Падали снежинки вперемешку с умершими звёздами и пеплом сгоревших вчерашних дней, пели хором полумёртвые заклинания угасающего в объятиях прошлого года. — Тост! — воскликнула Молли голосом, натянутым, как струна, неестественно высоким и замаринованном в вине. Шерлок поднялся, и в глазах его появились отголоски звёзд. — За Джона, — сказал он. Подумал и выпил глинтвейн до дна.