игра свеч.

Вряд ли их можно было бы назвать друзьями. Странные встречи, сопровождавшиеся тихой руганью со стороны секретаря и велеречавыми поучениями со стороны уже бывшего наблюдателя, коих не бывает, ведь наблюдатель однажды — наблюдатель навсегда, продолжались непозволительно долго. Кавински — клеймо организации. И Калеб, перфекционист до мозга костей, покривил бы душой, если бы назвал его другом. Так или иначе, они опять здесь. Сидят по разные углы комнаты, изучают друг друга взглядами. Калеб — крайне недоверчивым. Винс — кажется, почти насмешливым. За очками все равно не разглядеть. В нем — зеркальная поверхность прошлого, еще не запыленного, переливающаяся сколами бесчисленных ошибок. В нем — непозволительная развязность, что даже завидно. В нем — скрытая за ниспадающей улыбкой страшная усталость. Глядя на него, Калеб испытывал непозволительно много. Это отвращало. — Мне никогда не хотелось кого-то так сильно ударить и поцеловать одновременно, — бросает секретарь совершенно невпопад, смотря уже на опустошенный винный бокал. — Ты обдумывал эту мысль час? Я польщен! Не перевелись еще юные имперские умы, — усмехается он. — Почему ты продолжаешь звать меня сюда? Кавински на вопрос лишь наклоняет голову. Ответа на этот вопрос не требовалось. Как и объяснение тому, что происходило между ними. Сумбурная связь. По мнению Калеба — в корне неверная. Возникшая в результате сбоя искусственного интеллекта, распределяющего всем жителям империи свою долю счастья и печали. И второго ему почему-то досталось с избытком. По мнению Кавински, Калеб еще просто не набрался жизненного опыта, чтобы научиться отделять интрижки от несчастной первой любви.