Белым бело

      Снаружи белым бело.       Мягкий пух кружится, зависая, и падает, падает.       Мягкий пух холодит и тает от горячего дыхания.       Снаружи белым бело — между расставленными руками слепит ярким отблеском солнце. Ледяным панцирем слепит, взбирается до самых колен по босым ногам, щипет голубоватую, с иссиня черными венами, кожу. Впивается крючковато в растрепанную косу. В черные волосы, небрежно сплетенные торопливой рукой.       Снаружи белым бело, а внутри плещется через край тьма, стекая по голой груди.       Из пустых глазниц плещется, затянутых дрожащими веками, застывая каменными слезами. И от этой тьмы земля под босыми ногами плавится, вспучиваясь горелыми корками.       — Наст! — громкий окрик вплетается в косу, дергает назад легкую голову. — Не надо, Наст!       Заставляет замереть, запрокинув лицо в сыпящее снежной крупой небо. Застыть в ломаной позе, вслушиваясь всем телом.       — Иди ко мне.       Длинные пальцы призывно изгибаются, вызывая движение воздуха.       Зовут без слов, обещая сокровенное.       Только двоим — сокровенное, не для посторонних глаз и ушей.       Только солнцу ведомое — и белому, что тает, падая на опущенные ресницы.       И он идет, мелкими шажочками, оставляя в грязи отпечатки босых ног. Прикусив задрожавшую вдруг губу зубами.       И белое успокаивается, подчиняясь неслышному приказу.       Лось теплый, даже горячий. И вовсе не из-за кудрявой шерсти в самых неожиданных местах. Лось просто горячий, как печка, и после него остаются весенние прозрачные лужицы, подсыхающие прямо на глазах. Лось смеется, вибрируя под чужими пальцами туго натянутыми мышцами, и от этой вибрации по венам растекается жидкий огонь.       Согревает.       Согревает настолько, что можно прорасти молодыми побегами, выпустив клейкие зеленые листочки.       Или растаять.       — Лосев, ты придурок, — хмурый взгляд Ивлева, начальника-с-большой-буквы, может пригвоздить к месту любого. Любого, но не придурошного Лося, у которого от мозга одна половинка да и то пониже спины. — Ты придурок, Лосев.       — А я что? — Лось добродушно гудит, пожимая широкими плечами. Здоровенная ручища на снежно-белом выглядит неподъемной.       — Ты — все, — Ивлев жует нижнюю губу и пытливо вглядывается в безмятежное лицо с подрагивающими веками.       Подрагивающими так, словно под складкой кожи мечется живая плоть.       — Ну так все же в порядке, да? — Лось чешет заросшую тугими кольцами рыжую башку.       В густой бороде его можно спокойно свить гнездо и высидеть не одну пару птенцов.       — В порядке, — Ивлев недовольно кивает, отводит взгляд от ослабевшей черной змеи, свисающей почти до самого пола. — В ебаном порядке, да. В этот раз.       — Ну и в следующем разе все будет в порядке, — гудит Лось и улыбается, обнажая ряд острых белых зубов. — Наст же не дурак, понимает.       — Да нихуя он не понимает! — взвивается Ивлев и тут же себя осаживает. — Взялись вы на мою голову, блядь…       — Мы не взялись, — синие глаза смотрят укоряюще и прямо в душу.       Пронзительно-синие, как морозное чистое небо.       А Ивлеву хочется увидеть другие, но это невозможно.       — Сгиньте с глаз моих, — бурчит Ивлев и машет рукой.       Если бы взмахом руки можно было решить все проблемы, то он бы махал сутками, не переставая. Но вместо этого просто пьет, звякая горлом пыльной фигурной бутылки и морщась от резкого вкуса, передавливающего дыхание. Пьет почти как воду — после нескольких глотков привыкая.       Иначе нельзя, не привыкнув.       Иначе, не привыкнув к тому дерьму, что происходит вокруг, можно сойти с ума.       Или уподобиться этим…       Вокруг белым бело.       И холодно — Ивлев дергается и открывает глаза, с усилием выталкивая себя из ледяной вязкости. Голым плечам холодно, тонкое покрывало сползло за спину, открывая живот. А он грешным делом подумал, что…       Объясняй потом, откуда у него в постели застывшая кристалликами льда грязь.       Это только Лось дурак и увалень, в отличие от своего дружка. А Ивлев на таких делах не одну собаку съел.       Сожрал, давясь костями и шкурой.       В его пасти не одна подобная дрянь побывала. Порой смердящая настолько, что впору сдохнуть, но не глотать. А Ивлев глотал, перемалывая зубами и сдерживая рвотные позывы. И сейчас проглотит, глазом не моргнув.       Потому что кто, если не он.       Пнув неповинное одеяло, садится, а потом встает. В настенном зеркале с отбитым углом — хмурая маска со сведенными бровями. Чужая, до тех пор, пока в нее не попадет пара пригоршней ледяной воды.       Ивлев моргает, стряхивая воду, вглядывается в порозовевшую вокруг глаз, как у кролика, кожу. В складках, выдающих все то количество дерьма, в котором ему пришлось поплавать. Умывается, механически, с пустой головой, годами тренировок выбрасывая крутящиеся около мысли.       Все потом.       А намотанная на кулак коса — на самое дно и с бетонной плитой поверх.       Сумрачный коридор привычно цепляет за плечи древесными пальцами — чертов Лось опять перестарался и натворил больше, чем положено.       Провалился как бестолковый мальчишка, и теперь вот это все на стенах и хрустящем под шагами полу так и норовит вынуть из тебя душу.       А Ивлев — как гребаная уборщица со скрипящими колесами тележкой.       Ломает движением плеча присосавшуюся к лопатке лозу — словно пиявка, тянущая последние соки. Ломает, усмехаясь — только такая безмозглая тварина может. Не подумав.       Даже слепец понимает — Ивлева лишний раз задевать не надо.       Проверено потому что.       Сотнями чужих, хрупких, как веточка, жизней, проверено. А этот рыжий тупица все не наиграется никак.       Чудно ему, видите ли.       — Зачистить, — роняет тяжело, едва завидев чью-то лохматую голову в одном из дверных проемов. — И доложить об исполнении.       Четкие прямоугольники дверей — черные дыры без дна под ногами. Зайдешь, не подумав, и засосет по самую шею. Или по стенам так размажет, что и хоронить нечего будет.       К Ивлеву, конечно, не относится, но лишний раз проверять не очень-то и хочется.       Вот совсем не тянет. Хватит с него и коридора.       — Доброе утро, — бурчит Ивлев привычно. В пустоту бурчит, в никуда и всем одновременно. — Приятного аппетита.       Белый купол крыши над головой поскрипывает балками под тяжестью наметенного за ночь снега. И трещины стекла вьются морозными узорами. Жуя остывающую овсянку, Ивлев мученически закатывает глаза, словно молится.       И молился бы, так же истово, как глотает обжигающую нутро янтарную жидкость в фигурной бутылке. И на колени бы встал — если бы толк был.       Если бы существовал тот, на кого все так надеются.       Дитя неразумное в сравнении с третью из них.       И слепец тут.       Подперев подбородок сжатыми кулаками, жмурится, подставив безглазое лицо устало скрипящему куполу, все не обвалится никак.       И не обвалится, ивлевовыми стараниями.       Жмурится, узкое, словно поясной кинжал лицо, аж светится все, будто увидел и услышал что-то такое, что другим неведомо. Ивлев даже забывает про завтрак — настолько это выражение оттуда, что внутренности сжимают невидимые пальцы. И слепец мальчишка совсем сейчас, с высокими скулами, узким подбородком без единого волоска, с вздрагивающими ресницами. И по синим, обескровленным губам вот-вот улыбка проскользнет.       Блядь.       Ивлев ежится, стряхивая с голых плеч невидимый снег — лень было искать чистую рубашку, а в белой майке со следами раздавленной зелени он как потасканный жизнью старпер, наверняка.       Не станет слепец улыбаться.       Не ему уж точно.       Вообще никому — не научен.       Не приспособлен даже.       Возможно, и мышц таких с рождения нет — лицо словно безжизненная ледяная маска. И не пацан — далеко не пацан. Возможно, ненамного старше самого Ивлева.       Но красивый, сука, даже Лось купился.       Рыжий, кудрявый, стыдливо краснеющий, как невинная девушка, Лось, что шире слепца телом раза в два.       — Ив?       Тихий голос падающим снегом понизу стелется. Тоже оттуда.       Из той жизни, к которой нет больше возврата, как ни старайся.       Даже Ивлев не сможет вернуть все, как было.       Ивлев совсем для другого предназначен.       Ивлев кривит губы, слизывает застывшую пленку сливочного масла. Штука, за которую оголодавшие внешники убьют, не моргнув и глазом. Смотрит на переплетенную туго косу, почти до пят — едва-едва концом пол не метет.       Он бы ебанулся с такой длиной, ухаживать, следить, чтобы не зацепилась. А этому плевать на все. Да и не мешает она, кажется.       Интересно, кто слепца заплетает по утрам?       Кто пропускает между пальцев ледяной и влажный волос, тяжело оттягивающий руки. А слепцу и вес нипочем — будто не весят они ему ничего. Марина со своими жгутами всегда ходила с поднятым подбородком, словно гордячка какая, а этот…       — Ив Саныч, в переговорную, — еще одна лохматая башка в дверном проеме. — Срочно.       Ивлев морщится, сглатывает овсяную горечь, смывая слюной — ни минуты покоя даже в столовке. Помирать будет — и то достанут вопросами.       Устал.       К вечеру задуло сильнее.       Так задуло, что притихли все, как перед Бурей.       А может и чувствуют что, Ивлев в такие тонкости не вдается. Да и без надобности они ему, собственная чуйка пока еще не обманывала ни разу.       Снаружи темно, хоть глаз выколи, хоть смотри, хоть не смотри, но Ивлев четко знает — завечерело.       Где-то там, выше плотного ковра клочкастых, свинцово-черных облаков светят колючие звезды. Ивлев их лет десять не видел — в этом регионе ветер не настолько сильный, чтобы разогнать все к ебеням. Да и нельзя, уж лучше вечная ночь, чем безжалостно палящее солнце, от которого кожа струпьями слезает, словно ты подох месяц назад. Словно ты вареная шишка, которую шелушат невидимые пальцы.       Ивлев снова сглатывает — смолистый и сладковатый дух, молочная нежность свежесваренного, еще горячего зерна, полновесного, в потемневшей матовой скорлупе.       Нынешние и знать не знают, что это такое — вареные в закопченом чугунке молодые кедровые шишки.       Почти никто не знает, потому что оттуда еще.       Потому что так давно было, что и не вспомнит никто, только такие, как Ивлев.       Или слепец.       Но тот и разговаривать не станет. Резанет несуществующим взглядом, так, что против воли проведешь по порезу ладонью, ожидая почувствовать горячую липкость. Хлестнет змеей косы и уйдет, не сказав ни слова.       Ивлев даже его голоса не знает. До сих пор — хотя на этой гребаной станции вторую неделю торчит.       Ради слепца и приехал.       Вернее, притащили, словно пса непослушного.       Заставили, подтолкнув скользнувший по гладкой, отполированной чужими задами, столешнице желтый листок с ржавым грифом секретности.       Высший приоритет, которого Ивлев с самой первой Бури не видел.       С той самой, что просвистела мимо, пахнув в лицо адским жаром, сминая мироздание рваными складками и выдавливая из себя не поддающееся логике и здравому смыслу. Насквозь пронзила — и Ивлева, и еще тысячи, миллионы таких же. Кого сразу сожрала, кого перемолола и выплюнула.       А кого милостиво по щеке призрачными пальцами погладила.       Хоть вешайся от такой милости.       Многие пытались.       И вешались, и стрелялись, и топились, и пытались сгореть заживо.       В листопаде желтых листьев горели ржавыми буквами секретные имена. Целые города горели, то, что от них осталось.       А такие, как Ивлев, высунув языки, загнанными гончими мотались по искореженной земле, не поднимая взгляда в сияющие двумя изумрудными лунами небеса.       Примотались.       Кто-то, как Ивлев, так и остался в Конторе, выполняя поручения. А кто-то продолжил, как перекати-поле лететь в неизвестность.       Против Лосева Ивлев ничего не имел — молодой еще, бестолковый, да и полезен, что бы ни говорили. А вот откуда этот дурень слепца вытащил… Но точно не из складки какой выцепил — настоящих, как самые первые, Бурь, во время которых все лезло само, почитай уже лет двести как не было. А Лось точно не Перевозчик, на подобные штуки только несколько человек способны, если их, конечно, еще ими назвать можно.       Слепого Харона Ивлев самолично знает, тот тоже на Контору пашет, хотя зачем она ему, когда можно в любую складку уйти и затеряться навсегда. И с лихачами и охочими до халявного добра и разговаривать не станет. Лысый Череп и Тухлый Синяк тоже разборчивы и головы на плечах имеют — тащить живца с той стороны складки за гроши не станут. Остаются залетные, что проваливаются случайно, не по своей воле, но им тут ловить нечего, со своими бы проблемами разобраться, и новенькие, о которых Ивлев пока еще не знает. Потому что за две сотни лет даже самый тугодумный успел бы вылупиться и выдать себя хоть чем-то.       Ивлев бы почувствовал.       А слепца не чует.       И еще эта кличка дурацкая.       Купол станции снегом до самой макушки засыпало — Лось чертыхался в бороду, пока весь снег не растопил. Промок при этом до трусов — тонкая брезентуха спецкостюма к телу прилипла, как вторая кожа. У Ивлева ладони чесались — слепцу хотелось надавать по заднице, как провинившемуся мальчишке. Но тот молча стоял, обхватив себя руками, чуть наклонив голову и следуя корпусом за голосом Лося, словно вправду его видел.       Ивлев против снега не имел ничего, считая полезной штукой. Но из-за перепада температур над ковром облаков творилась такая херня немыслимая, что весь регион на себе прочувствовал. Еще немного — и от самой станции только бы память и осталась, а вместе с ней — покореженный остов, смятый гигантской невидимой рукой. Ивлев уже видел такое — в бешено вращающуюся воронку втянуло не только здание форта, но и близлежащие поля, весь верхний слой почвы с почти созревшим урожаем.       — Ив Саныч, — кто-то из конторских, трусливо пряча взгляд, жмется, дергая за рукав. — Все хорошо?       Ивлев не отвечает — сглатывает гнев, тяжело ворочая языком.       Устал.       Устал, хотя сам ничего и не делал почти — штатные погодники и без его помощи справились. Только направление подкорректировал чуток, и справились.       Вот всегда бы так.       Ивлев хмурится, кивает согласно на заданный вопрос, подставляет лицо под медленно падающие хлопья. Остатки совсем, еще пара часов — и от пронизывающего до костей холода ничего не останется. И наверху успокоится, перестанет крутить в жадный зев воздушной воронки.       И не опасно на самом-то деле, после Бурь. Просто ветер, сильный, сметающий все на своем пути, но ветер — понятное для всех явление.       Но и приятного мало — может и исчезнуть само, истончившись до призрачной дымки, а может затронуть и остальные слои. И тогда Ивлев сам себе не простит.       Хотя, ему уже давно все равно на то, что случится потом.       Или завтра.       Или даже через пять минут.       Ивлеву все чаще хочется лечь и просто лежать, бездумно глядя в потолок.       И чтобы никто не дышал рядом. Не шуршал, и снаружи, и внутри, раздирая мозг невидимыми коготками.       Не шлепал тапками на босу ногу, придерживая у плеча влажные после душа волосы, капая на паркет. Не улыбался лукаво краешком губ, стряхивая зацепившиеся за ресницы волоски. Фыркая и все-таки смеясь потом, не выдержав его взгляда.       Хочется.       — Извините, — Ивлева толкают плечом.       Тяжелая змея черных волос скользит по предплечью, оставляя влажно блеснувший след. Словно ожог — почти больно.       И пронзительно до самых костей — выдох в ухо заставляет вздрогнуть.       — Я не думал, что так получится.       Экранированная комната — такая есть в подвале каждой станции. Без окон и с одним входом, что нельзя найти взглядом. Только чутьем.       Или знанием.       Специальная, для таких как Ивлев.       Для тех, кто может не только войти, но и выйти.       Для тех, кто должен только войти, и кого, возможно, потом выведут.       Место, про которое принято говорить тихо, постоянно оглядываясь, чувствуя нервный озноб между лопаток от чужого, существующего ли, взгляда. Говорить едва ли не чаще, чем про сами Бури.       Намного опаснее говорить.       Даже думать страшно, словно кто-то может подслушать мечущиеся, как потревоженные светом тараканы, мысли.       Тухлый Синяк ведь не один такой — чувствительный настолько, что находиться рядом вовсе необязательно.       Ивлев из третьей волны почти всех знает — по долгу службы сталкивался, и так, лихой дорожкой сводило.       Ивлев знает, и хотя сам далеко не так способен как эти, от рождения, все же немножко умеет.       Только грош цена этим знаниям.       Тусклая лампа без абажура, на длинном, с несколькими узлами, черном проводе свисает до самой столешницы. Тусклая настолько, чтобы не слепить, но достаточно яркая, чтобы не спрятаться, воспользовавшись длинными тенями на серых, бетонных стенах.       Ивлев мог бы и не волноваться — вряд ли слепец способен.       Уйти в складку вот так, прямо из спецкомнаты, способны только четверо, включая самого Ивлева.       Но и лишним не будет — вокруг слепца лишь тонкий, почти призрачный, слой свечения, словно еще одна лампа не направлена прямо ему в лицо.       И глухая тьма за спиной, от которой у Ивлева так сводит челюсти, что начинает колоть в висках.       Лось определенно бестолочь, раз повелся…       — А как ты думал? — продолжает Ивлев, даже не сомневаясь — слепец все прекрасно помнит. — Как получится?       Не отвечает.       Только чуть головой ведет, словно стрелка компаса, когда Ивлев обходит стол и становится позади направленного на слепца света.       Ведет и губы облизывает, оставляя на почти черном из-за полумрака яркий влажный след.       Ивлев на мгновение даже теряется, зависает, продолжая мысленно движение до тех пор, пока едва не вздрагивает от тихого, хриплого от долгого молчания, голоса.       — Я не думал, — повторяется слепец. — Я был уверен, что смогу сбалансировать температуру, как положено. Лось обещал помочь.       — Но не получилось, — кивает Ивлев.       Беспокойство зудит вдоль позвоночника, впиваясь в кожу крохотными невидимыми коготками.       Слепцу он не верит.       Только такой дурень, как Лось, может поверить этому…       Его и человеком уже нельзя назвать — Ивлев почему-то более чем уверен.       Сам он все еще, Лось — тоже, как и остальные на этой станции. А вот слепец — нет.       Как Живчик — приходит на ум сравнение. Хотя, тому бы больше подошла совсем другая кличка.       Все, что связано с трупами, смертью и прочей мерзостью, от которой уже не коготки по коже, а раздирающие внутренности клыки.       А это даже не смердит. И не валяется сухим трупиком, создавая видимость всеми забытой мумии.       Это ходит и разговаривает.       Хлещет влажной косой, смотрит невидимо, шевеля остатками плоти под складками плотно сомкнутых век.       Дрожит слипшимися от влаги ресницам, губами дрожит, так, что против воли заставляет усомниться, прав ли в своих подозрениях.       Но Ивлев такими вещами непрошибаемый, все об этом знают.       И слепец должен, не маленький поди.       Но…       — Нет, не получилось, — кивает, опуская голову.       Черные волосы отливают индиго под светом лампы.       Даже пробора нет, открывающего белоснежную кожу.       Словно ненастоящие, как и хозяин.       Ивлев зеркально облизывает губы, чувствуя обветренные корочки, морщится — головная боль, притаившись еще с утра, выползает на свет.       Ивлеву хочется в туда, где нет этого света и этой комнаты.       Этого несуществующего взгляда из-под длинных, тяжелых ресниц.       Без мерзкого чувства приближающегося пиздеца, после которого любая Буря покажется дуновением ветра в жаркий полдень.       Ивлеву много чего хочется, но вместо своих мыслей озвучивает совершенно другое.       — Тогда зачем? — позволяет мучившему все последние часы вопросу соскользнуть с языка и впиться острым жалом в древесину стола.       Вроде не дурак, должен понять.       Должен, особенно если живет столько, за что раньше сжигали на кострах.       За все лишние годы, уместившиеся в двух коротких словах.       Ивлев в этом почти уверен.       Почти, оставляя провидению и вселенской дряни жалкие доли процента.       — Вы все равно не поверите.       Снаружи снова белым бело.       Настолько, будто Ивлев и не старался вовсе.       Будто Ивлев херней маялся, протирая штаны от звонка до звонка, вместо того, чтобы исправить хотя бы то немногое, на что хватит сил.       От сильного, прямо в лицо, порыва ветра с пригоршней колючего снега, брошенного невидимыми пальцами, раскрывает рот, закашливаясь.       Царапает губы и режет горло — словно горсть металлической стружки зажевал, раскаленной от холода.       — Ив Саныч? — тяжелая ладонь хлопает между лопаток, почти сбивая с места ударом.       Не Лось с его широкими ладонями, поросшими курчавой рыжей шерсткой с тыльной стороны, но тоже здоровый.       Не без способностей, но ничего впечатляющего, до того же Лося — как до прошлой жизни пешком.       И чем этот рыжий болван занят сейчас?       — С вами все в порядке?       Ивлев прокашливается, сплевывая тягучее на снег. Морщится, провожая розовое взглядом и делая мысленную пометку сообщить об этом.       Подняв голову, рассматривает чужое, плохо знакомое лицо, хотя на этой базе уже с месяц торчит, раздавая приказы вперемешку с оплеухами направо и налево.       Понимая, что такое же, из вереницы увиденных и забытых, из тех, что еще предстоит увидеть и так же пропустить мимо.       — В порядке, — ворчит добродушно.       Конечно, за подобный удар можно было бы и ответить — наверняка перестарался, не сумев сдержаться. Ивлев прекрасно понимает — порой самолично хочется себе навалять, да об стену же не станешь биться.       Или просить, чтобы помог кто.       — Я подготовил список, как вы и просили. Вещи, концентраты, оборудование.       Молодой для начальника станции, даже слишком, но кто бы в такое время спрашивал?       Кто бы Ивлева о чем спрашивал, когда он сам…       От прикосновения холодных пальцев передергивается, стряхивая плечами озноб.       В скрипящий под ногами, голубой даже на свету, снег.       Будто кто-то подошел сзади и встал за спиной, дыша в затылок.       Интересно, сам себе напридумывал, или…       — Просмотрю после обеда, — Ивлев кивает, придерживая уверенно дернувшую за рукав призрачную руку ладонью. — Сделаю пометки и переговорим еще.       Проснулся.       Проснулся и привычно потянулся, бездумно, не прикладывая совершенно никаких усилий — чистые инстинкты, от которых человечество давно и благополучно избавилось.       А этот — нет.       — Ив Саныч… — мнется, топчась на месте и розовея от смущения.       Ивлев почти читает невысказанное, но не видит смысла что-то объяснять.       Все равно не поймет.       Даже в творящемся вокруг пиздеце — нет.       Ивлев и сам уже не понимает.       Не понимает, но, возможно, догадывается. Ведь не зря же говорят — бойтесь своих желаний. Вот и его время убояться пришло.       Не зря, видимо, просил.       Как всегда через одно место, криво, больно и обжигающе холодно, но допросился.       — Не смею вас задерживать, — Ивлев кривит губы.       Во рту от старых привычных слов горько, но автоматом произносит, по привычке.       Ивлев все еще живет по привычке, хотя давно уже пора перестроиться.       Раньше оно и не нужно было, даже помогало.       Вкупе с хорошо сдерживаемым бешенством действовало безотказно.       Но сейчас…       — Ив? — беспокойный выдох в ухо щекочет щеку, скатываясь по задубевшей от мороза коже.       — Да иду уже, — бормочет Ивлев, отводя взгляд и отворачиваясь от собеседника.       Молодой еще, все равно ничего не поймет.       А Ивлев, кажется, уже.