Значит дружба

баджи всегда удивлялся тому как она умудрялась быть такой особенной. она совершенно не вписывалась в ситуацию, но это было так...... органично. может быть от её собственных усилий или это получалось натурально, но даже сейчас, посреди своей девчачьей комнаты, будучи такой тонкой и словно выточеной изо льда, она пыталась зажечь бумажку с анашой внутри, которую только что старательно скрутила в трубочку. пепельница лежала на покрывале, синие мелкие цветочки в прозрачной смоле засыпаны бычками и сигаретным пеплом, длинные белые ресницы порхают в миллиметрах от её щёк открывая ему вид на глаза, изучающие краешек тлеющей самокрутки, и сейчас они ему казались особенно фиолетовыми. через губы полился ядовитый дым, аккуратные плечи медленно расслабились, и она с ленивой ухмылкой передала ему бумажку с украденой у брата марихуаной, выведя из транса друга, завороженого видом. "ты че", - губы растянулись сильнее и она наклонилась ближе, -"боишься?" было дело. баджи, конечно, делал все, что нормальные люди не делают - поджигал тачки, пиздил людей, состоял в группировке, - но проводил черту на употреблении. до недавнего времени. он не сказал бы, что его восхищала мысль попробовать. дело было в компании. а его компания предлагала ему отнюдь не порядочные вещи. еще менее порядочной ситуация ему казалась учитывая то, как лицемерно спокойно он держался. так, словно ещё вчера мысль о ней и о этих самых губах не рисовала в голове что то неприличное, отчего он оставался наедине со своим тяжёлым дыханием, трясущимися от эйфории ногами и липкой испачканной рукой. с каждым вдохом глаза становились краснее, мысли туманнее, а тело тяжелее и легче одновременно. мантрой в вороной голове проносилась фраза "держи себя в руках", и только она отчаянно хваталась за последние кромки растворяющегося сознания, потому что именно в этих остатках хранилась великая мысль о том, что если он перестанет за них держаться, он все испортит. начнёт говорить бред про великую любовь и свадьбу, про то как он хотел бы провести остаток своей жизни и - если такое и правда существует - все время после неё; что он хотел бы видеть её любой - трезвой и пьяной, здоровой и в сопли, утром после долгого сна и вечером после тяжелой смены в ресторане, и сверху, и снизу, и... "блять", - он, в отчаянной попытке сохранить так рьяно ускользающее самообладание, подаёт базовые признаки жизни, но его уже отравленный мозг забывает, что он умеет говорить вслух, и что его окружающие в количестве двух штук - сонно раскинувшаяся на клетчатом покрывале и открывшая глаза кошка и, самое страшное, его компаньонша, - вполне логично реагируют на нарушение такой утешающей тишины, и проклинает, проклинает, проклинает себя за то, что открыл рот, потому что светлая голова поворачивается к нему, гипнотизируя своими глазами, и сейчас так сильно пародируя взгляд из того кубриковского фильма, слегка смещая небрежно лежавшую на его ноге руку. мантра становится бессмысленным набором слов, не имеющих больше никакого для него смысла, и он порывается открыть в рот и излить все свои неловкие и глупые подростковые признания, но мысленно падает на свою совесть, которая, жёстким ударом об неё, твердит кейске: ты не можешь. она друг. и он правда не может, до слез не может предать данное себе обещание. сакральнее и выше их полностью доверительных и платонических отношений быть ничего не может: он словно достиг своего духовного оргазма, стал сверхсуществом, ударившись в это интимное доверие, которое только для них и только у них, в котором он рассказывал про отца, про мать, и про социальные ожидания, и что все трое, особенно те, что скраю, так жестоко его предали и растоптали, не стесняясь ронять слезы и не извиняться; где она рассказывала ему все, была с ним всегда, пролезала к нему в комнату через окно, чтобы просидеть с ним ночь и сбежать в 6:17, перед тем как рёко, вышедшая из душа, пойдёт будить своего сына в школу, натянув не ту футболку, обратно, в утренний холод непрогревшегося Токио; где они вместе тренировались друг на друге целоваться, (ведь не хочется же опозорится при настоящем парне и девушке),смотрели порно (потому что у брата нашлась кассета, которая куда то на время пропала, и была использована сугубо в учебных целях и интереса ради, понять, в чем же великий смысл трения друг об друга тётки со стоящими колом сиськами и откровенно некрасивого дядьки), курили каждую сигарету на двоих ( потому что дорого и потому что они не брезгуют). и он чувствовал себя пидором, гнидой и распоследней сволочью, потому что такое нельзя опошлять, потому что такое доверие нельзя установить ни с кем, у него так больше никогда и ни для кого не будет, и ему искренне не хотелось терять это ценное и великое. но все те кровь, слюни и слезы которые она проливает только для него, при нем и потому что это он, внезапно вырываются из данного ему душевного контекста и отравляются пошлятиной, заполняющей его закономерно огоромонившийся мозг, представляются в стенах его спальни, такой грязной и неопрятной для их чистой и непорочной связи, но в его противных фантазиях заполнившейся стонами и шлепками кожи о кожу, топя всю ее к чёртовой матери в его натуре. его затылок предательски покрылся нервной испариной, нервы были оголены как провода на заброшке позади его дома, где они с его дорогой подругой проводили свою беспечную юность. она, затянувшись, вдруг подвинулась к нему ближе, гипнотизируя омутами глаз, которые, как и все остальное, внезапно вдруг стали ярче в тёмной комнате, освещаемой только аквамариново- голубой подсветкой, и словно начали светится сами по себе. она выпустила дым ему в лицо и, с заговорщицкой улыбкой дважды слегка тронула по неподожженому концу бумажки длинным нарощеным ногтем. на нем, в месте, где должен быть фильтр, смоченая их общей - от этой мысли стало как то ещё душнее, - слюной бумага была сложена каким то хитровыебанным способом, формируя крохотное сердечко. она улыбнулась, растягивая губы с темно-красным блеском на них в ухмылке, и внутри баджи что то сломалось. его обостренное на ощущение сознание диктовало ему почувствовать человека напротив, потому что он хочет, хочет, хочет, и не может себе отказать. он чувствовал себя мальчиком, у которого из друзей пока была только мама, которая ставила перед ним его пятый в жизни деньрожденный торт - весь его. и он, как в детстве, радуется свечным огонькам, отражающимся в глазах напротив, и ему не терпится попробовать это все. он, выхватив самокрутку, делает вдох, последний, который может дать ему бумажка, и бросает окурок к его товарищам, и неуклюже припадая к чужим губам, соблазнительно поигрывающими бликами на неявном голубом свету. на рецепторах играет вкус вишни, его любимый - был, есть, и, теперь уж точно, будет - сминая чужой рот в отчаянном поцелуе, размазывая помаду. в него проникает язык, на ощупь напоминающий варёную клубнику, и баджи клянётся, что начал видеть бога. бог диктовал ему не останавливаться. не то чтобы он собирался, но кремовая кожа под пальцами сводит его с ума окончательно, а их слюна вместе - сок, который он никогда не пробовал, но уже готов раствориться в нем до последней клетки. потревоженная кошка спрыгнула на пол, стуча об ламинат лапами, и в остальное время он бы расстроился. не тогда, когда на нем восседала его мечта, влажная фантазия, вечная посетительница его снов и вечное желание, проносящееся в голове когда он задувал свечи. весь его праздничный торт в его руках, со всем блеском и сладостью, и он забывает, как дышать, но не отрывается от неё, словно боясь, что она - галлюциннация, и пропадёт сейчас совсем, тая в его руках. но сверху раздаётся рваный вздох - сейчас такой до белены в глазах пошлый, который он воображал только наедине с собой, - и он плавится и пузыриться под ней, как сахар на плитке, убеждая его в реальности происходящего. баджи чувствует, что пот выступает на его лбу, и у него, наверное, жар, температура и бред, конечно, ведь такого просто быть не может. он открывает рот, глаза вдруг распахиваются, грозясь вылететь из орбит, как пробка из бутылки шампанского на особый повод, и повод есть - между всей сути его мужского начала и её тонкой, родной рукой, так однозначно нашедшего место именно там, нигде иначе, стоял такой тонкий и такой толстый одновременно барьер из чёрной джинсы, в котором внезапно становилось тесно и не по размеру. спустя пару манипуляций он смотрит на место, где они соприкасаются, и ему уже плевать на все - и на восемь лет дружбы, и на совместные драки, и на боль, и на сопли и слезы, и на всех тупых парней что у неё были и... ему уже плевать, он думает не об этом - он занят ей, полностью и безоговорочно - он только её, сминающий кожу чуть ниже талии, грозясь оставить десять ярко фиолетовых отметин на завтра. но это завтра. а сейчас они тут, уже одно целое, и он сходит с ума от шарящих по его телу и особенно по лицу рук, и не смеет ослабить хватку на чужих бёдрах даже под страхом смерти. ему казалось, что, убери он их, поменяв хоть что то, все тут же пропадёт, все кончится, прекратится и исчезнет, оставляя его одного в холодном безымянном пространстве одиночества. он почти плачет от страха, когда его правую руку все таки отдирают от привычного места и почти плачет от вселенской радости, когда родная рука переплетается с его. они движутся в каком то бешенном, сверхзвуковом, кажется, темпе, и баджи не может терпеть, вонзая голову в чужие подушки под ним, глаза грозяться увидеть другую реальность позади черепной коробки. почему то вспоминается, как она объясняла ему деление на 5 в восьмой раз в десять лет; как он показывал ей коллекцию своих фигурок животных и фыркал на то, что динозавры круче в двенадцать; как они играли в марио карт прямо на этой кровати, обзываясь в шутку и пихая друг друга локтями в тринадцать и засыпали вместе на ней же смотря энимал плэнет. внезапно тепло чужой плоти заменяется рукой, быстро и резко хватаясь за него, лихорадочно дергая вверх и вниз, доводя его до конца и он мысленно умирает. вот и все. он закончился, как человек, как друг и астральное тело, его больше не существует и не существует ничего вокруг. на пару долей секунд, конечно же, и он, тяжело дыша, смотрит на неё, точно такую же уставшую, но довольную, с перепачканной в его жидкости рукой и немного бедром , но абсолютно об этом не беспокоющейся. рядом с ним проминается пространство, и, опутанный чужими конечностями, он отбывает в нирвану, сытый и уже вины не ощущающий.