DstZi

Небольшая комната освещалась яркими солнечными лучами. Казалось, здесь никто не живет. Пусто, как душевно, так и наяву. В единственном шкафу возле стены на полках ничего не лежало, только на кровати постелено белье и покрывало. Все создавало странное ощущение, и находиться здесь в одиночестве не захотелось бы никому: Достоевский с ума сошел от мертвой тишины, хотя обычно ее предпочитает, а Дазай от как раз той самой пустоты в этой маленькой комнате.  Осаму не знал чья это квартира и спрашивать не собирался. Сейчас это было не важно. Федор также не стал вдаваться в подробности и объяснения. Дазай расположился на кровати и молча смотрел в потолок, сложив руки за головой и задумавшись о своем. Достоевский несколько минут ходил в другой части квартиры, и Осаму догадался, что тот впал в легкую панику. Дазай напрочь отказывался принимать тот факт, что Федору была не безразлична его жизнь, ну или точнее — ее отсутствие. Он мог поверить, если бы Достоевский ухмыльнулся его наивности и высказал свой пофигизм, но никак не в эти искреннее переживания. Осаму можно было понять, ведь Федор не видел и не хотел замечать какие-то эмоциональные понятия. Он идет только к своим целям и только к само совершенству. Идеалист. Говори не говори, пойдет и добьется своего. И какие уж там переживания насчет человека... Достоевского рассмешить не реально, лишь вопросительно изогнет бровь и пошлет куда подальше, чтобы не отнимали время. Абсолютно никаких эмоций. И если уж Федор и будет переживать, то только потому, что этот человек для него что-то значит.  То есть, если лю... Ну как бы не так. Достоевский всегда смотрел на это понятие, как на что-то далекое, отравляющее его разум, невыносимо приятное, но и невыносимо вредное...  В общем, старался держаться подальше. Лицо уверенное, а голова постоянно работает. А может это только с виду. Может Федор и не показывал эти эмоции, но задумывался точно. Не зря же на его полках стояли множество философских произведений, где размышлений об этих эмоциях очень и очень много. Но да же так... Это «лю...» не то...  У Достоевского только одна картина, если он вдруг осознает подобные эмоции: живой труп и переломленная личность. И конечно не из-за невзаимности, а из-за того, что его маленький мир разрушится, сломается, перевернется...  Для такого гения, это еще хуже апатии или депрессии, здесь никакие таблетки и психологи не помогут... Федор вернулся в комнату, обогнув кровать и сев на краю. Опершись о колени, он еще минуту не подавал признаков жизни. Дазай молча наблюдал за ним. Пытался унять любопытство. Ему было очень интересно, что захочет с ним сделать Достоевский. Ну, если рассуждать логически, то ответ сам напрашивается — ничего. Даже если допустить этот вариант, шатен знал, что молчать Федор точно не будет. С другим человеком может обошлось только слепым взглядом, но никак не с Осаму. Это другое. С ним так не получится, даже если Достоевский сам захочет. Федор тяжело, но тихо вздохнул. Дазай продолжил бросать вопросительно-обеспокоенные взгляды. И на секунду, он и вправду поверил, что Достоевскому не плевать... Что все не просто... Что он имеет хотя бы маленькое значение в его жизни... Занимает малюсенькую часть сердца... Осаму сам не знал, чего хотел больше. Пытался понять, кто для него Федор. Но не пришел ни к кому другому заключению, кроме как... Тут можно подобрать тысячи слов. Вместе они могли создать еще более-менее точный образ. А вот по отдельности в них не было почти никого смысла. Дазай это понимал. Потому что Достоевский очень много значил для него... Осаму даже смог отследить эту тонкую хрупкую ниточку, с каких пор Федор имел разный для него смысл. Дазай не смог смотреть на расстроенную перед ним фигуру. Отвел взгляд. Стал думать, что делать. Решил подтолкнуть Достоевского сам. Осаму чуть приподнялся. Федор тут же тихонько обернулся, посмотрел, как шатен начал медленно расстегивать пуговицы рубашки...  Дазай не хотел сейчас смотреть в глаза, было стыдно. За что, он сам не понимал. Просто не смотреть на него, куда угодно, но только не в это лицо... Достоевский также не хотел смотреть на то, что было под одеждой. Наверное, от страха. Не хотел, но не смог отвести взгляд. Надо. Он пришел сюда за этим. Чтобы увидеть, убедиться во всем наяву и... А что и? Что будет потом он не знал. Осаму тоже. Никто из них не знал, потому что они оба осознавали — сейчас все зависит от их действий. Дазай не стал снимать рубашку полностью. Федор растеряно и как-то грустно смотрел на бинты. Через несколько секунд его рука потянулась к груди. Осаму решился посмотреть в лицо Достоевского, прочитав там подтверждения всем своим предположениям: Федору действительно не плевать. Умей он плакать, может, так бы и поступил. Но Дазай уже давно забыл, как это... Достоевский аккуратно положил ладонь и почувствовал тепло, просачивающееся через ткань. Бинты чистые, значит Осаму их уже менял. Достоевский провел рукой вправо, и тут же взглянул в лицо Дазая, испугавшись, что тому будет больно, но Осаму даже не шевельнулся. Федор задался вопросом: а чувствовал ли Дазай вообще что-то сейчас? Вряд ли. Осаму научился забывать о каких-либо чувствах.  Больно?  Пофиг.  Приятно?  Забудь, жизнь позаботится, чтобы ты никогда больше это не почувствовал. Никто не знал и не догадывался. Один Достоевский все видел. Он не задавал вопросы: Зачем? Почему? не в первый, не во второй, не в третий день. Просто осознавал, что когда-то все может резко закончиться. Вчера было, а сегодня все. Конец.  Брюнет не хотел думать, что Дазая может не стать, что в один момент его увезут раненного на скорой. Если еще найдут, конечно. А если нет? Что Федор будет делать? Может забудет, будет делать вид, что ничего никогда не было... Но что в таком случае станет с ним? Осаму не просто друг, он самый дорогой человек, самый близкий, Достоевский просто не может его потерять. Это не излечимая рана, которая до конца жизни будет болеть и саднить, напоминая о Дазае. Федор не хотел привязываться, искать друзей или быть в какой-нибудь компании. Он рассчитывал, что с легкостью избегнет этого. Но нет. Один человек все так нашелся. Как будто сама судьба создала его, чтобы тот именно сейчас оказался рядом.  Странно, но даже со своими приоритетами Достоевский быстро нашел общий язык с Дазаем. Постоянные соревнования, философские разговоры, некая ментальная связь... Осаму был каким-то лучиком среди всей идеальности Федора... Вечно веселый на занятиях, но такой пустой внутри. Им не приходилось что-то говорить и доказывать, ведь они видели друг друга насквозь. Но даже так, озвучивать эту правду было невыносимо тяжело, а то и вовсе сложно. Да и... надо ли? Может фразы могли изменить капельку их взаимоотношений, Дазай мог раньше понять свою значимость для Достоевского, а Федор мог наконец разъяснить перед собой облако непонятной боли. Брюнет продолжил прикасаться к телу и бинтам, исследуя, пытаясь понять и представить, что, как и где было...  Образы сами появлялись в голове: резкое движение и по тонкому запястью стекают красные капельки, щелчок зажигалки и тело медленно сгорает, прыжок с заброшенного здания и на конечностях остаются много темных следов и ушибы... Осаму догадывался об этих попытках, снова перевел стыдливый взгляд. Достоевскому никогда не было плевать на него. Абсолютно никогда. И Дазай был единственным человеком, которому Федор мог искренне улыбнуться... Осаму казалось, что он подвел его, что дал некое немое обещание, которое не смог сдержать. Ведь каждая царапина на его теле оставалась моральной раной для Федора. Дазаю хотелось выдать тихое «прости», обхватить брюнета руками и крепко обнять, нашептать успокоительные слова, что все скоро закончиться, что они будут... вместе. Станут единым целым...  Но Осаму не осмелился выдать свои мысли. Он не совсем понимал, почему они играют в эту игру. Зачем скрывать свои чувства, когда о них известно и так? Достоевский не знает точно, то ли это «лю...», как и сам Дазай. Он просто устал от этих недосказанных слов... От всего...  Достоевский попытался проникнуть под один из слоев бинтов. Осаму поднялся, чтобы Федору было удобнее их снимать. «Обещай, что однажды ты мне расскажешь...» «Расскажу...» Дазай видел, как Достоевскому было больно на него смотреть. На кровавые подтеки и большие царапины, на ожог на правом локте, на синяки на спине. Осаму молчал, но Федору было достаточно того, о чем говорило его тело. Он также молча тонул в эмоциях и своих мыслях, не в силах произнести и слова... Больно? «Да». Тебе это важно? «Да». Каков шанс, что испытуемые эмоции причина любви? «Высокий». Значит все таки?.. «Люблю». Молчание. Достоевский еще несколько секунд пытался осознать это внутреннее признание. Назад уже не вернуться. Что-то упало и разрушилось, наверное, это была гордость, может самооценка. Ему плевать. Слишком поздно, ведь он принял тот факт, что Дазай совершенно не пустое место. И он просто не может все оставить в таком виде. Взгляд Осаму с взволнованного переменился на изучающий. Всю эту борьбу он прекрасно видел. В Федоре действительно рушились города, но тут же появлялись новый здания, заменяющие старые. Достоевский сидел с пустым взглядом, тупо смотря вдаль и почти не дыша...  —Федь...—мягко позвал Дазай, понимая, что сейчас многое изменится. Федор не поднял взгляд. Лишь уголки губ дрогнули и парень чуть улыбнулся, сам того не замечая.  «Федь...» Мило. Особенно со стороны Осаму. Шатен хмыкнул и улыбнулся, не выдержав, повалил Достоевского на себя и чуть зажмурился от резко нахлынувшей боли, видимо эта маленькая улыбка визави вызвала большой спектр эмоций и повысила чувствительность. Федор продолжил смотреть на стену, а когда Дазай начал гладить его по голове, пытаясь успокоить, прикрыл глаза. Достоевскому сейчас нужно понимание. Ведь для него этот факт действительно стал переломным моментом. Возможно, будь на месте Осаму кто-то другой, то Федор бы вовсе сломался, без шансом вырасти заново. Сердце бешено стучало, покалывая, так и намереваясь выпрыгнуть. Достоевский не понимал, почему сейчас ему так тепло и хорошо, почему от этих переломленных конечностей личности ему стало только легче. Захотелось спать, видимо Дазай нашел ту самую точку умиротворения. Что ж, прекрасно. Вот только засыпать сейчас Федор не собирался. Он приподнялся, нависнув сверху, и проницательно посмотрел в карие глаза. Любимые карие глаза. Осаму понял. —Пообещай ещё одну вещь.—спокойно начал Достоевский.—ты перестанешь себя ранить. Дазай знал, что эта просьба рано или поздно прозвучит. Хоть и казалось, что Федор поступал нечестно, но ведь и для Осаму он сделал кое-что важное сегодня... —Хорошо.—Дазай разглядывал Федино лицо, понимая, что к характеру добавлялся ещё этот прекрасный взгляд, который кажется иногда таким детским, но таким... любящим... Могло показаться, что Осаму говорил не серьезно, но Достоевский знал, что это не так. Дазай знает, что для Федора важно его здоровье, а значит будет бороться со старыми привычками. Ради себя и ради Феди. Осаму заметил, что Достоевский уже пол минуты просто смотрел на него, и никак не решался. Федор не всегда способен проявлять инициативу, но при этом любит полностью контролировать ситуацию. —Красивый?—решил подыграть Дазай, думая, что Достоевский промолчит и просто уже сделает то, что хотел, но как бы не совсем так. —Да.—выдохнул брюнет в губы. Федор не помнил, когда это захотел проявить любовь в физическом контакте, минут 10 назад? Может больше, ещё когда только собирался прикоснуться к бинтам Дазая. Но это уже не важно. Достоевский только полностью осознал все свои чувства, и тут же решил их подарить Осаму. Не ждать, в надежде, которой уже нет, что они пройдут и бесследно исчезнут, а отдать их прямо здесь и сейчас. Дазай несколько раз представлял подобную сцену, но сейчас, когда Федор в реальности его целовал, все мысли тут же разлетались. Все было куда ярче и приятнее. Достоевский целовал как-то уж больно аккуратно, даже нежно, и поцелуй получался мягким и безумно сладким... Осаму сам не заметил, как зажмурился, тая в новых ощущениях. Оставалось гадать, Федор просто по-другому не умел, или же знал, как послать сознание Дазай куда подальше? Осаму думал, что Достоевский почти сразу отстранится, но нет, Федор продолжил также ласково целовать... Дазай положил руки на спину и обнял нависшее над ним тело, попытавшись несильно прижать к себе. Достоевский поддался, продолжая с ужасом осознавать, что за какие-то минуты у него совсем съехала крыша. А может не за какие-то... Сколько он думал о своих чувствах? Они ведь не появились здесь и сейчас, а копились в течение многого времени. И только теперь он их обдумал, только что позволил им вылиться наружу. Федор отстранился и лег рядом. Осаму подвинулся, чтобы они вдвоем могли уместиться. Дазай повернул голову, в ожидании каких-нибудь слов, но Достоевский молча смотрел в потолок, прямо, как сам Осаму, когда пришел сюда. Дазай взял руку Федора в свою и задал многозначный вопрос: —Все изменится? —Угу.—кратко ответил Достоевский, но улыбнулся, понимая, что только в лучшую сторону. Осаму нежно чмокнул Федора в щеку, в благодарность за взаимность или же за попытки исцелить его от терзаний. Все конкретно поменяется. Не будет больше недосказанных фраз, обязательно будут слова, либо же намеки, хотя они оба прямолинейные, особенно Достоевский. Теперь они действительно станут одним целым в этом мире. Будут чаще видеться и проводить больше времени друг с другом. Дазай будет доставать Федора, что ему не хватает внимания, рассказывать разные истории и медленно избавляться от повреждений... А Достоевский заново строить свой мир, поднимать свою гордость и самооценку. Осаму в один момент разрушил часть сущности Федора, но теперь будет ее бережно исцелять, так же, как Достоевский его раны...