софткор

Уэнсдей считает Ксавье мягче себя, это правда. Не жальче, не слабовольнее, не хуже или лучше — мягче. Ксавье балансирует на нейтрально-осторожной «мягкости» так искусно, что ей почти жаль, что подозрения в убийствах много лет назад не оправдались — серийник бы из него вышел талантливый; всегда чувствует, когда пора отступить, чует малейшие перемены в человеческих эмоциях (конкретно — в её нерушимой маске бесстрастности; отшучивается, мол, спасибо тонкому восприятию и развитому глазомеру), выучил назубок, где надо демонстрировать характер, а где лучше проявить выдержку, уступить и обождать. Там, где она — острый наконечник, безжалостно пронзающий цель, он — плавная линия кисти, осторожно обегающая холст тёплыми разводами масла. И, наверное, это тот самый гарант, скрепляющий элемент, что держит её рядом с ним не первый год, не второй и даже не пятый. Ксавье — это хрупкая острота ключиц, скул и запястий, это порывисто протянутые ладони, чтобы помочь её маленькой фигурке переступить порог, всегда открытая перед ней дверь, нежные поцелуи в лоб, как покойнице, перед сном и холодные объятия у камина. Ксавье — влажные кисти, густые краски, тёплые шарфы и кофе с воздушной пенкой. Мягко, мягко, мягко. И Уэнсдей это нравится, правда нравится. К такому ведь быстро привыкаешь, пусть и говорят всякое о ней, мол, бесчувственный кусок ледышки, и под страхом смерти неспособный на человечность. На самом деле — человек до мозга костей. Давно знала, ещё когда была упёртым подростком — рутина и трясина не зря же так гладко рифмуются друг с другом. Но эта упорядоченность ей по вкусу; это разумная, но не бездушная обсессивная систематизация как у коллекционера частей мёртвых тел, — гармония. Половинка к половинке, создающая идеально работающий механизм. Когда она голос холодного разума посреди его зашкаливающей эмоциональности и когда Ксавье просто рядом, его нелепые улыбки и поддерживающие руки. Когда всё наконец-то хо-ро-шо. Уэнсдей бы злиться, но всегда ведь высоко ценила её. Точность. Вместе они — непобедимая сила. Поэтому она позволила ему быть мягким, чутким, быть той частью себя, которую она сама стремится спрятать от мира. Позволила ему улыбаться в ответ на едва приподнятые два чёрных уголка губ. Позволила надеть чеку в виде обручального кольца на эту бомбу замедленного действия. И он не цепляется ведь никогда с отчаянием обезумевшего, не боится — держит. Придерживает. Хо-ро-шо. Ксавье остаётся верен своей мягкости и в постели. Чудесным образом, это работает тоже. Иногда. Уэнсдей не нравится ваниль — глупо было бы ожидать иного, учитывая все прочие её вкусы; в первый секс она расстроилась, потому что обещанных женскими интернет-форумами боли и крови не было, хотя сладострастная судорога, прошившая тело в унисон с пальцами Ксавье, накрывшими её клитор, вполне сошла бы за одну из особо хитроумных пыток. Но время от времени, она не прочь прикинуться жертвой — в романтичном, как говорила Инид, смысле. Удовольствие ведь тоже может быть мучительным: когда Ксавье водит пальцами очень близко, но к самому важному не переходит; когда его губы целуют где угодно кроме её распахнутых ног; когда замирает в ней за секунду до смертоносной вспышки, тянет время, не даёт сдвинуться под собой ни на дюйм, заставляет тело дрожать в нетерпении и бессловесно молить о пощаде. Вступив в брак, Уэнсдей наконец понимает, в чём суть непрекращающейся болтовни этого сексоцентричного общества — вот в этом. В возможности причинять боль чистейшим всеохватывающим наслаждением. Вот только Ксавье никогда не умел пытать долго — там, где требуется молниеносность клинка, он остаётся монотонно ползущей по холсту кисточкой. Как бы ни старался, поцелуями невпопад и словом «люблю» вместо «умоляй» он остаётся ласков с ней, потому что безнадёжно влюблён, и как правило, пытка заканчивается ещё до того, как Уэнсдей успевает по настоящему распалиться. Поэтому, едва выдался шанс в виде быстро приевшейся нежности, Уэнсдей немедля перехватила контроль в свои наученные пытками руки. Буквально — потому что руки Ксавье теперь чаще всего пристегнуты к спинке кровати наручниками. По праздникам — атласными лентами. До онемевших запястий и синяков на сгибах локтей. Но ему, разумеется, всё это нравится — иначе бы их отношения не сработали так идеально. В такие моменты его мягкость становится для Уэнсдей настоящим подарком судьбы, а его превосходство в росте превращается в её оружие, ведь чем больше тело, тем дольше можно его пытать. Высокая податливая фигура из белой глины, его так много — всё для неё, лепи, что хочешь; Галатея — мужская версия. Ей нравится когда Ксавье послушный, умоляющий, в ней и под ней, и Уэнсдей ни за что не откажется от такой мягкости, пускай окружающие трижды попрекут её предательством принципов. Упиваться своей властью над ним, уравновешивать там, где не может (или не очень-то хочет) он — её прерогатива. Такой себе супружеский долг. Механизм не сбоит — Уэнсдей не ошибается, только если сама не посчитает нужным ошибиться. До дня икс. Сегодня в ней селится нечто другое. Это нечто внезапно, как снег летом, и неконтролируемо, прогрызает путь по её позвоночнику и селится внизу живота неутомимым прожорливым демоном. Уэнсдей прекрасно знает, что это такое — не любовь, хоть и та давно мельтешит где-то рядышком. Похоть. Только сегодня она другая, эта похоть — не принадлежащее ей одной орудие подчинения, не место, где она беспрекословно главенствует и контролирует ситуацию от и до. Это нечто делает её слабой и уязвимой. Сейчас, глядя на Ксавье, Уэнсдей с присущим ей холодным рационализмом, очевидного не отрицает, даже если очень хочет — её тело просит другого. Потому что заместо мягкости её неожиданно встречает ледяная сталь. Начинается, предсказуемо, с совершенно стандартной мелочи. С двух до четырёх в их доме господствует гробовая тишина — это время, когда хозяева проводят порознь каждый в своём личном рабочем углу, где Уэнсдей пишет, а Ксавье рисует. В это время всем без исключения жильцам поместья категорически запрещено их тревожить, даже если земля разверзнется и оттуда полезут черти — плевать. Это правило распространяется и друг на друга, хотя Ксавье всё равно не возмущался, если она решала навестить его в студии. Сегодня Уэнсдей так же спокойно, по-хозяйски входит в его просторную мастерскую на первом этаже, ныряя в запахи красок, влажной бумаги и деревянных мольбертов — запахи дома. Хочет передать письма, пришедшие на его имя. Он не обращает на неё внимание, что несколько сбивает с толку — Уэнсдей ступает бесшумно, но Ксавье слишком давно живёт рядом, чтобы не ощутить её присутствие и уж тем более проигнорировать — он просто физически не способен, его влюблённое тело автоматом реагирует на её появление. Реагировало. Несмотря на удивление отсутствием реакции, Уэнсдей уверенно шагает к его рабочему углу, где он сейчас самозабвенно рисует, но на середине пути вдруг замирает, будто толкнувшись в невидимое силовое поле. Подведённые чёрным веки распахиваются шире, а на бледно-серые скулы проливается по едва заметному румяному цветку. Ксавье работает — пальцы в краске, на одежде цветные пятна, вокруг хаос из бумаги, инструментов и палитр, всё как всегда. Зрелище, которое она знает наизусть, быт в высшей точке. Его пепельно-русые волосы скручены на затылке в узел, на футболке влажное пятно от испарины, на штанах засохшие аляповатые крапинки, возмужавшее за годы лицо сосредоточено, изборождено на лбу и у крыльев носа недовольными морщинами. Это всё ей знакомо, в этом нет ничего необычного. Кроме. Взмах кисти в его длинной руке — далеко не та традиционная волна по гладкой бумаге — он резок, скор и безжалостно точен, будто Ксавье стремится разорвать кисточкой холст, будто ножом вскрывает чьё-то горло. Верхняя губа искусана, с кровавой коркой на искривлённом в раздражённой гримасе уголке; Уэнсдей живо представляет, как горчит его кровь на языке, если накрыть этот злой уголок поцелуем. Жилы взошли на шее, синими разводами спускаются от локтей до костяшек пальцев, а те выпачканы венозной кровью — замешал синий с чёрным, добавил немного алого, наверное, рисует какой-то особо мрачный закат, а ей почему-то вспоминаются не пейзажи в широких рамах, а фотографии с мест преступлений, где вместо тела жертвы — кровавое месиво, а вместо орудия убийства — голые руки, да бездушный хаос вместо мотивов. Такая вот живопись своеобразного творца. — Уэнсдей, я сейчас занят, — резко бросает Ксавье. Реагирует, но взглядом по-прежнему не удостаивает — и это и злит, и напрягает, и интригует до узла в животе. Но больше всего нутро сводило от его тона. Низкого, задумчивого и агрессивного. Ксавье погружён в эмоцию, которую всецело настроен передать в новой работе, и эмоция эта не сулит ничего доброго. Как щелчок в русской рулетке. Любая осечка — до фатального. Уэнсдей столь редко видела его таким, что успела забыть, что он вообще способен на подобные эмоции. Так же, как ей тяжело даются романтичные фразы и физическое проявление привязанности, ему редко удаётся проявлять агрессию. Вспыльчивость, раздражение — всегда пожалуйста. Но не холодную, быструю, как укол шпагой, концентрированную ярость. Уэнсдей настолько теряется в этом открытии, что не сразу соображает ответ. Всплеск алого на бумагу приводит её в чувства, заставляет вздрогнуть — внутри и снаружи. Она вдыхает резко, чувствуя на корне языка привкус масла и растворителя, и открывает рот — голос лишён эмоций, но на звук выходит предательски хрустким: — Тебе пришла почта. Приглашения на несколько выставок в Нью-Джерси, Лос-Анджелесе и Мэдисоне. — Спасибо. Оставь на подоконнике, я позже прочту. Так сухо, подчёркнуто по-деловому, будто она не его жена, а секретарша. Умом Уэнсдей понимает, что надо бы рассвирепеть, но вместо того рвано выдыхает и как в тумане бредёт к подоконнику, чтобы послушно уложить там стопку конвертов. Чем дальше на шаг, тем явственнее жжёт спину исходящим от Ксавье недружелюбием, скопленным вокруг него наэлектризованным куполом. Она будто на поле во время грозы — того и гляди убьёт молнией. Уэнсдей делает ещё вдох, надеясь успокоиться удушливым смрадом красок, но от едкого привкуса на языке дуреет ещё больше. Это знакомый вкус, это лакомство. Это он. Уэнсдей и разозлиться толком не успевает — слишком ошарашена. Не тем, что она его хочет — несмотря на показушное хладнокровие, врожденной страсти Аддамсов в ней всегда хватало с головой. Тем, что она хочет его над собой, хочет эту несвойственную ему агрессию, хочет изучить её, распробовать, как новое дорогое вино, как особо интересную головоломку. Это всё равно, что притронуться к истокам самой природы; эта сила — первородная, чисто мужская, та, что обычно похоронена где-то под его безусловным обожанием и её упрямым желанием быть всегда и везде главной; эта сила — грозная и жестокая, та, которой физически нельзя не покориться. Разум приловчился убеждать Уэнсдей в её постоянном превосходстве, но тело всегда радо напомнить, что она — всего лишь человек, женщина из мягкой плоти и кипящей крови, и что она влюблена. Влюблена в самом клишированном смысле слова, в самом беззащитном его значении. Коленки дрожат, уши краснеют, бельё влажное и над верхней губой выступил пот — вот это вот всё, как по заказу, позор-то какой. Уэнсдей слизывает соль с губ, окидывает взглядом мастерскую. Уходить надо, думает, даже бежать, пока она ещё способна на здравомыслие, но ноги не разрешают. К стенам привалены картины, какие-то законченные, какие-то едва начатые; пейзажи, портреты — её портреты в преобладающем количестве, конечно — наброски, кляксы; это его территория, она зашла на чужое место — и эта мысль остро пронзает её позвоночник странной мешаниной из удовольствия и страха. Уэнсдей вспоминает, как чувствовала нечто подобное много лет назад, когда подозревала его в убийствах хайда. Как храбро шла на конфронтацию с ним один на один, в его сарае в чаще леса, чётко осознавая, что он может убить её в любой момент. И как тогда, по периметру его рабочего угла разбросана куча бумаг и пятен — настоящее место преступления, только тела не хватает. Тел. Она скорее чувствует, чем слышит, — мурашками на затылке, волосками на руках и ставшей адски горячей кожей промеж бёдер, — как за спиной брызжет на мольберт краска — точно скальпелем прошлись поперёк трахеи, и артериальная кровь толчками выплеснулась наружу, окропив всё вокруг багровым великолепием. Ни тени сомнения, ни крупицы жалости. Потрошит, как псих в состоянии аффекта, свои идеи, вываливая мокрое месиво на бумагу, движения твёрдые, безжалостные. Интересно, каково быть на месте этой несчастной шершавой бумаги?.. Уэнсдей хочет посмотреть на это. Ей всегда нравилось наблюдать за маньяками, профессиональными в своём деле. Она поворачивается, решительно подходит к нему. Из её движений давно пропала отрывистость подростка — теперь она всё больше повторяет текучую грацию своей матери. Ксавье часто завороженно любуется её походкой, однако сейчас он не удостаивает её даже вздохом. Уэнсдей не очень понимает, что её заводит больше — его внезапная неприступность или его жилистые руки, выпачканные коричнево-красной водой. Холодная. Она почему-то уверена, что холодная. Хо-ро-шо. — Ксавье. Смотрит, неужели. В зелени радужек плещется лёгкое негодование. — Всё в порядке? Уэнсдей едва заметно поджимает губы. Глядит глаза в глаза, голову не задирает — пронзает фирменным обезоруживающим взглядом исподлобья. Он вырос ещё на несколько дюймов, а она так и осталась маленькой. Визуально такой слабой. Наверное, если бы она была вместо холста, на котором он вымещал вдохновенную злобу, было бы больно. Чёрт. Во рту резко пересыхает. — В полном. Нет. Вообще-то, у меня просьба. Нет. Требование. Ксавье мелко усмехается, бросает взгляд на часы на стене и качает головой: — Ещё полчаса до четырёх, Уэнс. Боюсь, придётся подождать. Глаза тут же холодеют, недовольные отказом. Уэнсдей не любит, когда что-то идёт не по её. А Ксавье как ни в чём не бывало возвращается к рисованию, будто совсем не чувствуя её убийственно-ледяного взгляда. Будто она так, мелочь, не хозяйка дома, не главная. Ну хорошо. — Я хочу заняться сексом, — прямо говорит Уэнсдей. Вот теперь реакция куда ярче — рука Ксавье замирает, широко распахнутые глаза устремляются на её напускно равнодушный вид. — Прямо сейчас? — Да. Ксавье молчит, затем вздыхает с какой-то непонятной — неприятной — затаенной усталостью и отвечает: — Я не могу, Уэнс. Это время посвящено работе и ничто не должно нас отвлекать, помнишь? — повторяет он её слова и издевательски ухмыляется. Уэнсдей почти готова его задушить. Она хочет гордо задрав нос удалиться, а потом, вечером, когда он полезет к ней через их огромную застеленную чёрным шёлком постель, юрко пригвоздить к той своим на диву сильным маленьким телом и мстить цепями, воском, бесконечными «моли» и мучительным оттягиванием оргазма. Потому что это она в их паре клинок, от острия которого зависит жизнь, и это Ксавье — мягко скользящая под ней кисть и краска. Не наоборот. Вместо этого заводится уже до боли, до ломоты в ногах и тянущего низа живота. — Правила созданы для того, чтобы их нарушать, помнишь? — холодно передразнивает она. — Не в этом случае. Серьёзно, без обид, но я хочу поскорее расправиться с этой идеей, и потом… — Я не хочу потом. Я хочу сейчас, — приказывает она. — Я… Нет, — он растерянно качает головой, собирая мысли в порядок, — Не могу. Нет, Уэнсдей, — и как отрезал. Отворачивает голову, виновато улыбнувшись напоследок, макает кисть в баночку и наново вскрывает воздух сталью — красное летит во все стороны; оседает на его одежде; окропляет бледную кожу рук и запёкшуюся корочку на губах. И ни секунды колебаний — словно её в этой мастерской не существовало никогда. Уэнсдей остаётся на месте, сверля его напряжённым взглядом. Кровь шумит в ушах, сопение тяжело вырывается из носа. Статность и самолюбие, приученные матерью, шёпотом просят уйти и не оборачиваться, и даже не мстить — просто игнорировать его до конца недели. Или вообще месяца. Или до гробовой доски. Но чахоточный жар в щеках и неровное сердцебиение говорят другое — гены чисто аддамские, отцовские, с раздражением понимает она. Эти гены вынуждают её, как чары сирен, как куклу вуду под чужой волей, боже, она даже не знала, что умеет издавать подобные неуверенные звуки — мягко и мелодично, томно пряча глаза под ресницами, попросить: — Пожалуйста, Ксавье. Займись со мной… любовью. Пожалуйста. Кисть застывает над палитрой; Ксавье возвращает на неё взгляд, и теперь он полон шока. Посреди переносицы пролегает хмурая складка. — Уэнс? — неверяще тянет Ксавье; думает, что ослышался. Уэнсдей скрежещет зубами, пережёвывая между ними свою гордость, проклинает своё слабое женское тело — ей придётся пойти на это унижение, чтобы утолить этот назойливый зуд внизу, ей приходится повторить. — Пожалуйста, прошу тебя, займись со мной любовью, Ксавье. Пожалуйста?.. Ксавье колеблется, видимо, по-прежнему не уверенный, что он слышит всё так, как слышит. Уэнсдей умоляет его. Тихим заискивающим голосом, каким никогда не обращалась ни к кому, и пальцы у неё, он вдруг замечает, сжаты в кулаки, и плечи напряжены, и ямочка на подбородке то и дело дёргается, а глаза бегающие, подёрнуты дымчатой пеленой, слабые. Он делает шаг вперёд. Наверное, если и было что-то в их отношениях помимо удивительно-идеальной гармонии, так это протянутая между ними связь. Потому что, стоит кисти гулко стукнуться о стеклянную банку, как выпачканная рука безошибочно угадывает, с каким пылом и с какой силой втиснуться в её заплетённые в косу волосы. Уэнсдей издаёт немой стон — его губы ловят судорожный выдох, слизывают тот с её горячего языка влажно и пылко. — Прямо здесь? — И сейчас. — И сейчас?.. — опять тянет Ксавье. Пробует, в последний раз хочет убедиться, что им обоим не послышалось, что, внезапно, роли способны распределяться произвольно. Уэнсдей моргает. Ещё раз. Чёрт бы побрал эту человечность, знала ведь, на что шла, когда ответила «да» на протянутое колечко от гранаты. И, сглотнув раскалённый комок, надрывно повторяет: — Пожалуйста. Недописанная кровавая баня оказывается на полу — Уэнсдей оказывается сверху, спиной вжатая в натянутый на деревянный планшет ватман, сплошь покрытый склизким не то акрилом, не то маслом; голые лопатки холодит краска, тут же засыхает, остаётся комковатой коркой в складках кожи, жутко походя на свёрнутую кровь. Хо-ро-шо. Уголок планшета впивается в мягкое бедро, Уэнсдей резко и шумно выдыхает — синяк останется, кровоподтёк даже, будет сиять на её матовой коже не хуже татуировки. Она с непривычки тянется устроиться поудобнее, но встречает давление — сопротивление. Теперь это ей приходится поддаться, без оглядки на дискомфорт, а не устанавливать свои порядки. Это неправильно, это против её природы. Она хочет этого. Вода на руках Ксавье и правда холодная — капает на её голые ноги, когда Ксавье раздвигает их — она в домашнем платье, короткий сатин, разрез на спине, кружевная отделка у ворота; ткань почти невесомая, словно так и просит не церемониться и порвать себя. Его длинное тело наседает сверху — как ловушка, как клетка, опущенная сверху за цепь. Цепи, цепи, цепи — она почти не скучает по ним, ибо вместо них её запястья стягивает тонкопалая пятерня, густо покрытая краской. И всё такое острое-острое-острое, вообще не мягкое: ногти, оставляющие лунки в тонкой коже, зубы, сгрызшие с её губ сливовую помаду, железо крови из лопнувшей ранки на его губе, колено, вклинившееся между ног и заставившее её измождённо задохнуться. Уэнсдей вспоминает его под собой, сравнивает — сейчас она наверняка такая же жалкая. Послушное уязвимое тело, которое берут не спрашивая, по первому требованию и не напрягаясь, даром что Ксавье значительно выше неё. Должно разозлить, а на деле — нутро пульсирует от невыносимого сладостного желания. Ксавье знает, что ей не нравится ни говорить, ни стонать во время секса, и что она никогда не закрывает глаза — безотрывно и гнетуще-молча пялится своими тлеющими угольками на него, будто душу стремится выжечь, и не дёрнет ни мускулом, только взгляд разве что подкатит в момент оргазма. Но сегодня Уэнсдей немного другая, немного сбитый с ритма механизм — ресницы трепещут, отбрасывая на фарфоровые щёки тени, и вот уже виднеются увитые капиллярами белки заместо кромешной темноты радужек: стоило всего-то проследить языком по ярёмной впадине, всосать нежную кожу, царапнуть зубами и протестующе промычать в ответ на её рефлекторную попытку оттолкнуть его на спину. Лопатки вжимают в планшет, слышен хруст дерева; Уэнсдей сглатывает — не растерял ещё тот агрессивный запал, значит. Было бы страшно, не будь ей так хорошо. Всё случается не так, как она привыкла, с мучительной долгой пыткой, случается по его — быстро, прямо сейчас и прямо здесь, — как она и просила. Ксавье не раздевается, лишь приспускает штаны, зато её платье запальчиво задрано до груди; из белья — только чёрный кусочек ткани, моментально сдёрнутый с промежности и висящий теперь на согнутом колене, так что она голая, открытая, бумажно-белая, мечтала ведь — побыть на месте его холста, получай-расписывайся. Лёжа в луже из краски, с натянутыми словно тетива лука нервами, с уязвимо раздвинутыми ногами и с сомкнутыми его рукой запястьями над головой, Уэнсдей пытается выстроить в мыслях логическую цепочку, что конкретно привело её к вот этому. Её увлечение криминалом? Всем злым, мрачным, неприятным? Может, фетиш на краски? А потом Ксавье целует её и оттягивает зубами нижнюю губу, и Уэнсдей думает лишь о том, как потрясающе та будет саднить завтра утром — вместе с поясницей, руками и другими чувствительными частями, где он касался её. Ксавье входит в неё без прелюдии и вдвигается сразу до упора, вынудив выгнуть спину и со свистом втянуть сквозь зубы воздух. Это что-то на грани между болью и удовольствием, на такой тонкой, что Уэнсдей отшибает дух, как повисшему над пропастью на протëртой верёвочке. Она не сдвинулась бы, даже если бы могла — она не может, поскольку Ксавье грубо теснит её в безнадёжно испорченный холст и начинает сразу глубоко и размеренно, — лежит и не мигая смотрит на его порозовевшее лицо, обрамлённое выпавшими из пучка прядями, оттягивая момент, когда верёвка не выдержит его напора и она полетит вниз, к неминуемой гибели. Пускай так. Ксавье тоже смотрит на неё не моргая, и никогда не спрашивает, нужно ли двигаться быстрее и понравится ли ей сильно — он просто рядом, как и всегда, и делает зная точно, что да, нужно, и да, понравится. Ему, в первую очередь, а потом, как неотделимой детали механизма, и ей. Это работает — не может не сработать, и где-то на яростно-кусачем поцелуе в шею и треске бумаги под её неистово ёрзающим телом, Уэнсдей позволяет себе задохнуться в мысли, отнюдь не соответствующей её властной выдержке — она любит Ксавье, любит давно, любит так, что готова отказаться от самоуверенности, меняться местами, как ему захочется, отдавать безвозмездно, стать мягкой, женственной, аккуратным и трогательным созданием из самых нелепых клише мировой культуры. Осознание этого чувства — как откровение высших сил, ошеломляет тем, что не кажется ей противным, и она вдруг наиболее остро чувствует всё и сразу: до ломоты в суставах ровную поверхность планшета, могильный холод его пальцев, сдавливающих её руки, её терпкий пошлый запах, его жёсткие толчки, чувствует каждый его дюйм внутри себя, до нытья в паху растянутой, неподготовленной ни пальцами, ни языком — и её глаза закатываются, когда пресловутая верёвочка таки обрывается и она кончает, позорно быстро и сокрушительно ярко, сжимая тёмные губы в тугую полосу. Всё то время, пока по её телу прокатывается беззвучный стон блаженства, Ксавье не выпускает её из клетки своих рук и ног и в целом никак не реагирует на её оргазм — просто продолжает вколачиваться в неё дальше, преследуя лишь собственную разрядку; его дыхание учащается, опаляет взмокшую шею, а затем сменяется коротким глухим стоном и Уэнсдей довольно моргает, ощутив, как долго и глубоко он изливается внутри неё. — Запачкал всю, — ворчит она, сковыривая с шеи краску, как только Ксавье устало скатывается с её фигурки на пол. Объятия после секса — почти никогда не про них, но когда его ладонь тянется, чтобы прижать её холодные пальцы к исходящим сукровицей губам, Уэнсдей не противится ни этому, ни щемящему теплу, разлившемуся от этого движения по грудной клетке. — Люблю тебя, — мягко выдыхает в её пальцы. — Странная реакция на причину безвозвратно испорченной идеи. — Твоя всё равно была лучше, — улыбается Ксавье. Уэнсдей моргает. Без сбоев — в их механизме по-другому и не бывает.