И все-таки чудеса случаются.

Энид смотрела на спину Уэнсдей, которая как обычно печатала свой роман. Их недавняя попытка поговорить не состоялась, но Энид предприняла еще одну: — И все равно я тебя не понимаю! У тебя хорошие отношения с семьей, они тебя любят, так почему же ты не хочешь провести с ними время, отдохнуть, получить подарки? – Энид удивленно смотрела на Уэнсдей. – Сегодня же праздник! — Если ты считаешь это отдыхом, то я тебе сочувствую. И почему ты сама никуда не едешь? – Уэнсдей продолжила печатать роман, не оборачиваясь к Энид. — Я… в очередной раз поссорилась с мамой. Видите ли я позорю семью оборотней. Раньше я это делала, потому что не могла обращаться, а теперь, потому что не могу контролировать силу и использовать её тогда, когда захочу. Я твердо решила, что передо мной должны извиниться, но до тех пор – я домой не вернусь. – вся речь Энид была пропитана бескрайним возмущением и недовольством. — Жестоко по отношению к родителям, молодец, рада, что в тебе не все потеряно. А теперь, пожалуйста, избавь меня от этого разговора, мне надо поработать. — Поработать… в день, который предназначен для отдыха и веселья. Ты хоть раз в году можешь устроить себе выходной? Или и это ты также считаешь бесполезным? — А что полезного в трате времени? – Аддамс повернулась к оборотню. — Ты отдыхаешь от своих предыдущих дел, они больше не забивают тебе голову, тебе легче поразмыслить над будущим делом. — Что бы поразмыслить, не обязательно прерываться на захламление своей комнаты мишурой, рождественскими носками, гирляндами и шариками. Насколько я помню – убираться ты не любишь, а из-за этого праздника твоя комната выглядит еще более вычурно-ярко, чем обычно, сюда будто вырвало уже далеко не одного единорога. — Неужели ты не ждешь даже маленького рождественского чуда в этот день? – Уэнсдей не сразу ответила. Есть в её жизни лишь одна вещь, о которой можно было лишь мечтать. — Повзрослей, Синклер, чудес не бывает и ждать чего-то бесполезно. Девушки смотрели друг на друга, думая о том, почему же они все-таки остались, ведь они обе часто пытаются показать всем, что недовольны обществом друг друга. Энид смотрела в глаза соседки, вспоминая все их предыдущие попытки поговорить: «Да какое мне на самом деле дело до того, что скажет мама. Уэнсдей мне не раз говорила, что я сама творю свою судьбу. Да и я была бы не против увидеться со своими братьями, я по ним скучаю. Кого я пытаюсь обмануть… Я остаюсь тут из-за этой грозовой тучки. Я просто знала, что она вряд ли поедет к родителям, вот и хочу составить ей компанию. Мне нравится находиться с ней рядом, мне нравится слушать, как ловко она подбирает аргументы в любом споре, мне нравится слушать, как она играет на виолончели, мне нравится видеть её возмущения из-за того, что я украсила комнату, она милая, когда немного злится…. Мне нравится Уэнсдей. Даже тогда, когда осуждает мой любимый сериал, когда громко стучит по клавишам печатной машинки, когда игнорирует мои попытки заговорить. Может быть, я мазохистка, но она мне действительно нравится.» – Энид грустно вздохнула. – «Но в этой черной бездне её глаз хочется тонуть…. А как приятно видеть там маленькие проблески эмоций, когда она музицирует или озадаченно печатает, когда подает мне платок, из-за того что я расплакалась от смерти очередного героя в сериале, когда сидит и выслушивает мою болтовню ни о чем…. Жаль что все это с ней случается редко…» Мысли Уэнсдей были унесены в похожее русло: «Дома мои родители и брат предприняли бы уже миллион попыток обнять и расспросить о школе. Но если их я сразу оттолкну и уйду в свою комнату, то с Энид я так сделать не смогу – я лишь сделаю небольшой шаг назад, скажу, что мне не нравится… она расстроится, но не будет лезть и донимать с вопросами: что случилось. И если родной брат иной раз испугается моего недовольного выражения лица и постарается убежать, то Энид лишь немного умерит свой пыл, но продолжит говорить о том, о чем говорила ранее. Она не пугается моей отстраненности, более того, все еще пытается сблизиться. Мне даже становится за это стыдно перед ней, и я хочу сама заключить её в объятья. Ни с кем, кроме Энид, я не позволяла себе ни малейшего выхода эмоций. Но она... лучше каждого Неверморца, добрее любого благодетеля, открытие любого маленького ребенка, ярче самого Солнца. Я попалась на то же проклятье Аддамсов, что и мои родители. Я влюбилась. Я не хотела, чтобы родители что-то узнали об этом, поэтому осталась здесь. Я безгранично рада, что Энид тут, со мной, но она не должна что-то узнать, ведь ей это ни к чему». По лицу каждой девушки было видно, что есть какая-то вещь, которую они должны сказать друг другу, но они не могут. Они обе боятся. Боятся новых ощущений, боятся непривычных эмоций и, в конце концов, боятся быть отвергнутыми. Напряжение в комнате нарастало. Энид была вся на нервах, когти начали немного расти, ладошки потеть, а голова кружиться. Она была готова выкрикнуть: «Ты мне нравишься!», но после этого трусливо и быстро убежать на другой конец континента. Её вовремя остановила спонтанно начавшаяся речь Уэнсдей: — Ты, вроде, упрашивала меня украсить и мою половину комнаты. Я тебе разрешаю это сделать. Считай это рождественским чудом, о котором так мечтаешь. — Ты… сейчас серьезно? То есть я могу просто взять и нарядить тут всё?! – глаза Энид округлились, она была готова пищать от восторга. — Да, но рекомендую начать побыстрее, ведь уже вечереет, а я могу и передумать. – На лице Уэнсдей появилась небольшая, еле заметная ухмылка. — Тогда мы должны сделать это вместе! – Уэнсдей не успела начать сопротивляться, как в её руки была вложена огромная коробка, набитая разной праздничной атрибутикой. Аддамс только нашла место, куда можно поставить коробку, так к ней уже подбежала Энид с непонятно откуда материализовавшейся лестницей и просьбой подать ей гирлянду со светящимися снеговиками. Энид металась от одного угла к другому, вешая везде носки и шарики, а Аддамс еле успевала следить за ней, и бегать за Энид, чтоб оборотень не навернулась с лестницы. Медленно, но верно количество всего яркого на половине Уэнсдей увеличилось. Но, помимо суеты с украшением комнаты, воцарился какой-то уют, командный дух, и в этой обстановке рождественское праздничное настроение появилось даже у Уэнсдей. И вот Энид нажимает на включатели у гирлянд и в комнате становится в несколько раз ярче, чем в полдень летом. — Знаешь, Энид. Не думала, что скажу это, но мне нравится. — Правда? Круто! — Если кому-то об этом расскажешь – закопаю где-то рядом с мисс Торнхилл. — Не ожидала, что тебе действительно понравится. Мне понравилось украшать все это с тобой. Да и в принципе мне с тобой хорошо. И не переживай, никому не расскажу. И о твоих покрасневших щеках тоже. – Энид всегда слишком пристально наблюдает за эмоциями Уэнсдей. — Чего?! – Уэнсдей готова была провалиться сквозь землю. — Теперь они покраснели еще больше. Это еще одно новогоднее чудо, Аддамс? – Энид видела, что у неё получается выводить Уэнсдей на эмоции, поэтому хотела продолжить эту «игру». Энид думала: «либо сейчас, либо никогда»: Уэнсдей на эмоциях, без холодных стен вокруг себя. Энид было страшно, но она поняла, что ей станет немного легче, если просто признаться в своих чувствах. В конце концов, пока они в школе, Аддамс вряд ли её убьет. И Энид очень быстро приблизилась к Уэнсдей и поцеловала её. Поцелуй был нежный, чувственный, но короткий. После этого Аддамс смотрела на Энид самым удивленным взглядом, который только мог пропустить её эмоциональный барьер. — Уэнсдей, как бы странно это не звучало, и как бы глупо после этого я себя не чувствовала, но ты мне нравишься, почти с самого твоего приезда в Невермор. Видя, что выражение лица Уэнсдей не меняется и ждать чего-то бессмысленно, Энид хотела развернуться и уйти, но Уэнсдей остановила её, взяв за руку. Аддамс смотрела в глаза оборотня, думая как начать разговор: — Ты мне тоже нравишься. С тобой я позволяю себе дать небольшую слабину в проявлении эмоций, с тобой мне спокойнее, несмотря на то, что я предпочитаю одиночество. Ни загадки этой академии, и ни желание доказать родителям свою независимость держат меня здесь – это делаешь ты, Энид. – после этой речи, оборотень заключила Аддамс в объятия, настолько крепкие, что становилось сложно дышать. — Я так боялась сказать тебе это, Уэнсдей. Помнишь, я рассказывала, что боюсь остаться одна, а за этот короткий срок ты стала мне дороже любых здешних друзей… Уэнсдей молчала, просто обнимая оборотня в ответ. — И все-таки, ты не права. Чудеса случаются, Уэнсдей, и одно из них сейчас меня обнимает. Вечерело. Девушки лежали на кровати Энид. Рядом с ними стояла небольшая елочка, которую они украсили вместе. Энид, несмотря на протесты Уэнсдей, нацепила на неё шапку, как у Санты, и сама надела похожую. А Аддамс было наплевать, выглядела ли она глупо в таком внешнем виде. Они лежали и разговаривали обо всем, что только приходило в голову. У них впереди была далеко не одна ночь, полная разговоров ни о чем, объятий и поцелуев. Им было все равно, что по Невермору будет ходить на двое больше парней с разбитым сердцем. Им повезло, они успели ухватиться за свое рождественское чудо.