Щеночек и волк

      Сынмин в который раз шутит шутку про возраст Бана. Вся студия хватается за животы и не может сдержать слёзы от смеха. Чан скрипит зубами и кидает нечитаемый взгляд на младшего, хотя на губах старается сдержать доброжелательную улыбку. Обычно Чан любит шутки, любит улыбаться и смеяться, но не в тот момент, когда самый замечательный парнишка, похожий на щенка, так нагло унижает его. Шутка возможно и правда смешная, но обиден сам факт того, что шутил именно Сынмин. В груди защемило что-то предательски тяжёлое, похожее на сердце, а Чан в который раз удивился, что оно у него ещё есть. Он постарался незаметно схватиться за толстовку в районе груди, но проблема в том, что все это заметили. Сынмин заметил тоже.       Интервью прошло как всегда замечательно, но пришла пора сбросить маски, и весёлые мемберы мгновенно превратились в уставших и понурых после окончания съёмок. Только один Сынмин продолжал повторять какую-то шутку, которая всё равно всем казалась очень смешной, хоть и заезжена сотню раз.       Хан, не пойми каким образом, поднял какую-то животрепещущую тему, и все моментально подключились, кроме слишком загруженного Чана. Лидер строчил кому-то сообщение, судя по выражению лица, очень важное, попутно с этим собирая свои вещи в гримёрке. Вдруг галдёж моментально прекратился, и наступила такая оглушительная тишина, что в первую секунду Чану показалось, будто он оглох. Он оторвался от экрана и оглянулся, заметив откровенно говоря смущённые взгляды ребят и их косые взгляды на своего лидера.       — Что-то случилось? — всё же решил спросить Бан и инстинктивно приподнял бровь. Повисла гнетущая пауза.       — Всё в порядке, не думай об этом, — поспешил успокоить его Хёнджин, и все тут же подхватили его, начиная наперебой что-то рассказывать, чтобы отвлечь от неловкой ситуации. Взгляд Чана забегал вокруг, пытаясь выцепить каждого мальчика, но не наткнулся на одну слишком вредную макушку, которая сегодня словно специально его выматывала.       — Сынмин уже ушёл? — спросил Чан, слегка изгибая бровь. Взгляд устремился на Минхо, с которым они вообще-то вместе везли своих ребят в общежития.       — Он в туалете, — ответил слегка нервно Чонин и отвёл свой лисий взгляд в сторону. Всё в ребятах казалось лидеру подозрительным, но он был слишком уставшим для очередных тяжёлых разговоров и разборок. Тем более в тихую комнату вернулся пропавший Сынмин, и все взгляды тут же устремились к нему.       Сынмин ощутил, как под кожей забегали сотни мурашек, а чужие карие глаза проникали в самые кости. Особенно тяжёлый взгляд их лидера. Становилось не по себе под таким напором, и он поспешил к своим вещам.       Что непривычно для ребят, они молчали всю дорогу до машин, даже толком не попрощались.       Только дома Чан и Сынмин смогли выдохнуть и позволить мыслям плыть в направлении чувств. Симпатия, взявшаяся словно бы из ниоткуда, разъедала каждую клеточку их тел, а разум кричал о том, что это всё неправильно и абсолютно не нужно им двоим.       Но Сынмин думал о том, какой же Чан молодец, как же много он трудился ночами, чтобы они все вместе могли двигаться дальше. А Чан думал о слегка резких шутках младшего, о его очаровательной улыбке и безмерном старании. Безусловно абсолютно все стремились к чему-то, но почему-то именно от Сынмина ощущалось странное тепло. На первый взгляд казалось, что он совсем ничего не делал, идеально вытягивал ноты лишь из-за своего природного дарования. Но Чан слышал абсолютно каждую тяжёлую тренировку, ни раз видел младшего на практике по гитаре, а также знал, что Сынмин часто задерживался в зале один или с Минхо, чтобы подтянуть танцы. У Сынмина получалось абсолютно всё, и как же невероятно он двигался, а все самые сложные партии доставались ему, как в вокале, так и в движениях.       Чан откровенно восхищался Кимом, и мысли о нём, об их душевных разговорах помогали заснуть. Но стоило Чану подумать об очередной шутке младшего, как внутри что-то закипало, хотелось прижать этого наглеца куда-нибудь и желательно долго целовать, чтобы выесть из этого рта все шутки. Но это оставалось лишь ночной фантазией где-то на грани сознания, пока Бан медленно погружался в беспокойный сон.       Через несколько дней ребята проводили лайв, а голова Чана была слишком вялой от недостатка сна, пока в крови плескалось очень много кофеина. Сынмин хмурился и заставлял лучше кушать, чтобы хоть как-то облегчить давление на организм, но кто может уговорить Чана хоть что-то сделать? Он лишь мягко улыбался, благодарил за заботу и погружался в работу над новой песней.       Во время эфира Чан пытался не реагировать на что-то эмоционально, ведь каждая эмоция вызывала адскую боль в груди. То ли нервы, то ли сердце начало потихоньку сдавать от малого количества сна. Под глазами легли чёрные тени, и к сожалению, это была не косметика. Перекрыть синяки с трудом удалось тональной основой. Как только раздался звук окончания трансляции, лидер позволил себе вдохнуть сквозь зубы и очень болезненно сжать собственную толстовку в пальцах. Как же адски больно.       Стоило ему вернуться в общежитие, на пороге уже стоял недовольный Сынмин с какими-то подозрительно тяжёлыми пакетами в руках. Взгляд у младшего был холодный и твёрдый, никогда прежде такого в нём не наблюдалось, и поэтому захотелось быть покорным и тихим.       — Где Хан и Чанбин? — спросил как бы между делом лидер, пока его вели на кухню.       — По комнатам сидят, где им ещё быть? — в голосе Сынмина слишком сильно послышалось раздражение, но что-то Чану подсказывало, что оно наигранное, необходимое лишь для поддержания холодного образа. Он не удержался и обхватил младшего со спины, как часто делал прежде, удобно укладывая подбородок ему на плечо.       Сынмин заметно напрягся, но продолжил деревянными руками раскладывать продукты. Он был свято уверен в том, что их лидеру не хватало правильного питания и здорового сна, а кофе и энергетических напитков в его рационе наоборот было чересчур много.       — Знаешь, я раньше тоже не мог жить без кофе, — начал тихо Сынмин, и его голос едва заметно дрогнул, как только он подумал о сегодняшней трансляции, которую смотрел из дома, — ты разваливаешься по частям. Я говорил, что ты старый, но не настолько же.       Чан выдавил болезненную улыбку. Дома, наедине, такие шутки не казались слишком обидными, но желание вжать младшего в стену никуда не исчезало, а только росло с каждой секундой. Чтобы не допустить чего-то непоправимого, Чан распустил объятия и присел за стол, вяло наблюдая за попытками Сынмина что-то приготовить. Не то, чтобы Сынмину это нравилось — скорее наоборот — вызывало жуткое раздражение, но ради Чана он готов потерпеть и пойти против своих принципов.       Чан не смог сдержать улыбки и тихого смешка от трогательных мыслей, из-за чего грудь защемило особенно сильно. Он согнулся пополам, хватаясь белыми пальцами за ворот кофты, будто это могло помочь и облегчить страдания. На кудрявой макушке тут же ощутились длинные пальцы и успокаивающие поглаживания по шее и плечам.       — Зачем ты это делаешь? Зачем ты продолжаешь себя убивать? — спокойно спросил Сынмин, хотя был на грани истерики, а в глазах оказалось столько обиды, сколько давно уже не было в нём.       — Минни, ты же знаешь, мне надо работать, чтобы мы не упали в рейтинге. Делать всё лучше и лучше, прыгать выше головы каждый раз, — произнёс он чуть выше живота младшего, утыкаясь щекой в его мягкую кофту, пока его гладили по голове и шее, успокаивая больное сердце.       — Ты и так много стараешься, ты делаешь буквально всё для нас, — на выдохе сказал вокалист, и у него самого сердце защемило от тоски и боли за любимого человека.       — Я недостаточно стараюсь. Ты же знаешь, мне нужно быть критичным к себе, чтобы делать всё лучше.       — Прекрати себя принижать. Ты делаешь достаточно и даже больше, чем просто достаточно.       — Но ты не понимаешь, Минни…       — Я всё понимаю! — отрезал Сынмин, а в глубине его сознания он понимал абсолютно каждое слово старшего, ведь сам был таким же невозможным перфекционистом. — Но твоя жизнь важнее, чем ты думаешь.       Чан не сдержался. Он сжал руки на спине Сынмина и прижал того ближе, сдерживая слёзы столько, сколько мог. Но нежные касания любимого человека выбили из него всю ту усталость, которая копилась слишком долго. Он плакал долго и очень тихо, почти не слышно всхлипывая, а у Сынмина затекла поясница и ноги, но он упорно продолжал стоять на месте. Быть даже жилеткой для слёз для него являлось привилегией.       — Спасибо, — приглушённый хрип, раздавшийся снизу, заставил Сынмина улыбнуться незаметно для себя. Он так давно ждал этого слова от самого авторитетного человека.       Хотелось ответить что-нибудь тёплое и чувствительное, но Сынмин не мог выдавить и слова из себя. Стеснение или глупость? Он так и не разобрался, но всё равно продолжал поглаживать кожу головы, которая слишком правильно ощущалась под пальцами.       Когда младший отстранился, Чан попытался поправить прическу, но кудри спутались, создавая ворох на голове. Это вызвало лишь смешок со стороны Сынмина, а смешок оказался слишком заразительным, потому что Чан не смог сдержать улыбки.       Сынмин продолжил такую раздражающую готовку, а Чан по привычке открыл свой ноутбук. Пока биты сопровождали размеренный стук ножа, создалась такая приятная атмосфера уюта и тепла, что стало на секунду казаться, будто они пара. Будто уже несколько лет женаты, будто у них есть собака и общий дом, будто они созданы друг для друга. Но радужные мечты разбились о суровую реальность, когда Чан осознал свою бесполезность. Словно он никогда не станет лучше, словно никогда не добьётся внимания Сынмина. Забота младшего успокаивала и пугала одновременно. Что скрыто за ней? Что чувствует младший на самом деле?       Чан неспеша встал и подошёл сзади, укладывая свои — о боги — слишком красивые руки по бокам от младшего. Сынмин всем своим существом ощутил энергию лидера за своей спиной и неосознанно задержал дыхание. Когда горячие губы коснулись прохладной шеи сзади, Сынмин вздрогнул и дёрнулся в сторону, а пульс точно поднялся выше предела, иначе трудно было описать дрожь в ногах.       — Ты чего это? — ошалелый взгляд младшего вернул Чана в реальность, и тот округлил глаза и прикрыл собственный рот рукой. Быть не может, это всё прошло так неожиданно и резко, что Бан и сам не успел осознать собственные действия.       — Прости, пожалуйста, — выдавил из себя Чан и побежал к спасительной двери, лишь бы вдохнуть побольше воздуха в сжатую грудь. Так страшно ему давно не было.       — Да постой ты, — опередил его Сынмин. И как бы не хотелось прижать младшего к стене, быть прижатым им даже приятнее. Чан ощутил лопатками поверхность стены, а перед глазами оказался очень глубокий, почти чёрный взгляд. Резко, страшно, необычно, страстно.       — Минни, я не хотел, оно само. Просто ты такой добрый, трудолюбивый и спокойный, — не понятно, кого пытался оправдать Чан, но его жалкие попытки не произвели никакого впечатления на Сынмина.       — Ага, ты мне тоже нравишься, — эта фраза прозвучала так буднично и размеренно, что было похоже на сарказм. Но мягкие губы на собственных уже не были похожи ни на какой самый жёсткий сарказм. Даже для Сынмина такие шутки были бы перебором. Поэтому даже не задумываясь, Чан ответил с напором и уместил свои крупные ладони на чужой податливой пояснице. Теперь вёл тут он, теперь ему развязали руки, и было поздно давать заднюю. А Сынмин даже не планировал, ведь ощущал, как правильно размеренно бьётся собственное сердце и как сильно заходится сердце напротив.       Его вечно нежный и чувственный Чан приластился ближе и стал жёстче. Действительно самый настоящий волк. От этого сравнения невольно возникла улыбка, и тягучий поцелуй пришлось разорвать.       — Ты не против, если мы… не будем это афишировать? — спросил слегка смущённо Чан, не зная, куда деть взгляд, слегка сжимая чужую поясницу, которая чуть ли не плавилась под пальцами.       — Нам нельзя, даже если бы хотели, — ответил понимающе Сынмин, хотя хотелось всему миру показать, что Чан любит только его, — но мы же расскажем ребятам?       — Конечно, но давай завтра? — ответил слегка понуро Чан, а в глазах таилась неуверенность и страх за завтрашний день. По щеке проскользила нежная ладонь с мозолями на подушечках пальцев из-за частой игры на гитаре.       Тугой ком стянулся в низу живота, а Сынмин испугался собственной реакции. Он буквально вжимал любимого в стену, и эта горячая атмосфера вдруг стала такой душной, что дышать было практически невозможно. Сынмин отстранился, боясь, что может перейти эту невидимую грань, но его тут же с напором ухватили за запястье.       — Я могу помочь, — прошептал Чан с красными глазами после недавних рыданий, и его карие глаза были полны самых искренних чувств. Невозможно было отказать такому, но моральные границы тормозили возбуждение.       — Хён, мы минуту назад начали встречаться, — смущение перешло норму, и уши Сынмина начали гореть, хотя внешне это никак не проявилось.       — Будто я не видел тебя в трусах, — попытался разрядить обстановку Чан, но это создало ещё более тягучий ком в паху.       — Но не без трусов же, — поддразнил его Сынмин, за что тут же получил глубокий поцелуй, переходящий всё в более и более развратный, влажный, полный искренней любви. Сложно найти эту грань между пошлостью и чувствами, но эти двое ходили по тонкому лезвию, чувствуя такую грань очень точно.       Оба не заметили, как ввалились в комнату Чана. Оба не заметили, как Сынмин нагло уселся на бёдра старшего сверху. Пах к паху. Горело всё, а воздух вокруг раскалился до невозможной температуры.       Ещё секунда и их возбуждённые тела переплетаются, в обе руки они обхватывают члены, слышны тихие томные вздохи. Чан в последний момент достаёт откуда-то салфетку и кончает, доводя Сынмина двумя плавными движениями пальцев, едва задевая уздечку языком.       Они валятся на кровать почему-то очень уставшие, но с самыми счастливыми улыбками на свете. Чан оставляет самый нежный поцелуй в уголке родных губ.       Они вместе. Теперь и навсегда. Чан нашёл причину жить, ведь его жизнь оказалась куда важнее, чем он думал.