Talking to myself

На следующее утро разговор всё ещё звучал в его ушах.        Голос отца: «Ты всё еще не понимаешь девиз ордена Юньмэн Цзян».        Голос матери: «Глава ордена Цзян еще помнит, кто из них его настоящий сын?»        Это больно, всегда больно, сколько бы раз он ни слышал их ссоры — из-за него, из-за Вэй Усяня, из-за того, что он недостаточно хорош.        И тогда Вэй Усянь остановил его: «Да разве можно не любить своего родного сына?»        Цзян Чэн не знает, но это правда, независимо от того, что тот сказал. Его отец его не любит. Его мать разочарована. И объединение тяжести их неудовлетворением им…        Двор рябит в глазах. Он не выспался: ворочался всю ночь — неодобрение родителей не столь приятная колыбельная. (Совсем скоро они должны появиться, чтобы отправить учеников на тренировку; обычно его больше беспокоила неизбежная критика его уставшего вида, но после ночи, когда в голове не было ничего, кроме их слов, он слишком измучен, чтобы беспокоиться.)        Рябь снова проходит по двору, на этот сопровождаемая всплеском духовной энергии, но какой-то зараженной — такой же, как это было в пещере с Черепахой-Губительницей. А затем воздух просто разрывается на части…        (Защита вокруг Пристани Лотоса не повреждена; Цзян Чэн чувствует её, духовная энергия знакомо гудит на краю его сознания. Что бы это ни было, оно полностью обошло её, и он никогда не слышал ни о чем, что могло бы это провернуть.) Чернота льется из разрыва, извиваясь и вертясь, развевая одежды. Он пятится к деревянным мечам, принимая стойку, готовясь встретиться лицом к лицу с чем бы то ни было…        (Желает уже не в первый раз, чтобы Саньду не был заперт в надзорном лагере где-нибудь в Цишане.)        Темная энергия распространяется по двору, чернота содрогается — и тут же отступает, и во дворе появляется…        Тварь. Оно окутано темной энергией, вихрями черноты. Её глаза светятся тускло-красным светом, а конечности окрашены в тошнотворно зелёный. Глазам трудно сфокусироваться: у неё слишком много ног, и что-то вроде хвоста — она все время скрывается от взгляда. Каждый раз, как он моргает, она появляется и исчезает с поля зрения, будто её нет. (Будто она совсем не реальна.)        А перед существом, с мечом в ножнах…        Позади приближаются шаги, фигура перед тварью полуразворачивает голову, оставляя лицо в тени.        — Не подходи! — рявкает он, его голос резок, и тварь движется…        Культиватор отпрыгивает в сторону, из его рук вырывается фиолетовая молния, и Цзыдянь ударом отбрасывает существо через двор.        — Невозможно, — слышит он сбоку и бросает взгляд в сторону звука. В окружении своих слуг его мать смотрит на своё запястье, Цзыдянь мягко поблескивает в ответ на своём обычном месте. И все же…        Во дворе потрескивает молния, Цзыдянь бьет снова и снова, не подпуская существо ни к одному из мостов и дорожек, удерживая его во дворе, в стенах Пристани Лотоса.        (Цзян Чэн никогда не слышал о втором духовном оружии, таком как Цзыдянь, и, судя по выражению лица его матери, она тоже.)        Культиватор обнажает свой меч, фиолетовые блики рассыпаются по камню, а затем преследует с двух сторон. Наносит удар Цзыдянем с одной стороны, пронзая мечом со второй. Он могущественен, грациозен: тело извивается и поворачивается, уклоняясь от атак твари, каждый ответный удар пронизан смертоносным намерением.        Он силен, смертоносен — Цзян Чэн чувствует…        Снова шаги, и Вэй Усянь подходит к нему, прижимаясь плечом к плечу.        — Ого, Цзян Чэн, кто это? — спрашивает он.        (Во дворе культиватор наносит особо сложный удар, меч сверкает в сложной серии движений, что заканчивается падением одной из ног твари на камень, истекая красновато-черным ихором.)        — Культиватор исключительной силы, — отвечает отец, спускаясь по лестнице. Он останавливается по другую сторону от Вэй Усяня. — А-Сянь, посмотри на его стойку — идеальное исполнение.        Его мать хмыкает, и Цзян Чэн переводит взгляд обратно на сражение. Но его отец прав: стойка совершенна — каждое движение рассчитано так, чтобы наилучшим образом задержать тварь в центре двора, не дав ему уйти. Каждое движение намеренно изматывает её, готовясь нанести последний удар.        Просто Цзян Чэн чувствует…        Культиватор владеет Цзыдянем, что сидит на запястье его матери, невозможно, говорила она, и это должно быть невозможно, но в тоже время Цзян Чэну кажется, что он понимает…        Потому что Саньду заперт в надзорном лагере в Цишане, конфискованный Вэнями, но он чувствует, как меч культиватора поет ему, неуловимо другой, но все равно знакомый — это Саньду, и это должно быть невозможно, но Цзян Чэн чувствует…        Это он.        Культиватор — это он, никто другой не мог владеть Саньду, — но откуда у него Цзыдянь?        (Что случилось с его матерью?)        Ученики выстроились у перил, окружая двор — даже его сестра пришла, все наблюдают за битвой: за культиватором, за тем, как он сражается. Теперь, когда Цзян Чэн наблюдает за ним, он видит — то, как его рука переходит от одного удара к другому, как движутся ноги — для него это рефлекторная память, стойки, которые он отрабатывает каждый день, но для культиватора во дворе это естественно, движения, сделанные без раздумий, реагирующие с почти сверхъестественной скоростью на удары твари.        Такая скорость, движения не возникают просто так; Цзян Чэн знает, что на это уходят годы, даже десятилетия. Приятно смотреть на уровень, на котором он будет, чего он достигнет, — и в то же время он задается вопросом: сколько ему лет?        Ещё одна нога твари бьет по двору, и культиватор подбрасывает Саньду в воздух, бросаясь вперед с треском Цзыдяня, нанося удары хлыстом снова и снова…        Саньду наносит удар сбоку, перерезая твари то, что должно быть её горлом; тварь визжит, шатается, пока культиватор накладывает печать, в воздухе вспыхивают фиолетовые искры. Цзян Чэн чувствует давление, словно физический груз: духовная энергия пробивается сквозь защиту, обволакивая ядро существа…        Саньду летит по воздуху, отбрасывая пурпурный отблеск, а затем вонзается в грудь твари…        Темная энергия вспыхивает, черные щупальца извиваются, а затем разрываются под давлением. Тварь падает на землю, культиватор выпрямляется, поднимая руку, когда Саньду возвращается, рукоятью врезаясь в ладонь.        Взмахивает клинком в сторону, полоска красновато-черной крови брызжет на серый камень; убирает меч в ножны…        Поворачивается.        Цзян Чэн знал, но одно дело — распознать духовную подпись собственного оружия, и совсем другое — увидеть…        Его сестра задыхается. Ученики шумят. Вэй Усянь хватается за его рукав. (Его родители абсолютно, совершенно молчат.)        Это он. Это Цзян Чэн. Он старше — не слишком стар, чтобы оскорбить уровень совершенствования, который Цзян Чэн чувствует в его костях, — но все равно старше. Его волосы убраны назад, в прическе — изящно выполненная корона из золота и аметиста; одежды пестро-фиолетового цвета, черно-белые наручни поверх узких рукавов, а на запястье — Цзыдянь. Невозможность, ставшая реальностью. Его осанка безупречная, спина прямая, плечи расправлены, и это он, это его будущее…        (Это не считается, это был не он, не совсем, — но он впервые слышит, как его отец сказал…)        Он — другой он — Цзян Ваньинь оглядывает собравшихся учеников, что-то мелькает в глубине его глаз, когда взгляд скользит по их семье, а затем он встречается взглядом с Цзян Чэном…        Кивает головой.        Это требование подойти, безошибочно. Движение лидера, ожидающего повиновения. Цзян Чэн стряхивает руку Вэй Усяня, выпрямляет спину и выходит во двор. Он не может не осознавать, что все находятся за его спиной; тяжесть глаз его ордена, его семьи лежит на его плечах.        (Не может не осознавать, что его всегда осуждали и находили неполноценным, а теперь, вместо Вэй Усяня, он сам себе не соответсвует.)        Его ладони сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. Цзян Ваньинь просто смотрит на него, идущего вперед, и Цзян Чэн вдруг не уверен: это он, но в то же время Цзян Ваньинь излучал авторитет, силу — должен ли он поклониться?        Он останавливается в шаге, поднимает руки вверх, начинает наклоняться…        Цзянь Ваньинь ловит его за запястье, поднимая обратно.        — Тебе не нужно кланяться мне, — говорит он, и это смущает, когда слышишь свой собственный голос из чужих уст. (Еще больше смущает собственное лицо прямо перед собой).        Цзянь Ваньинь просто смотрит на него какое-то мгновение, в его глаза мелькает что-то новое. Вблизи Цзян Чэн видит слабые морщинки, прочерченные меж бровей, тяжесть усталости на лице — усталость, которую мог заметить только Цзян Чэн, так как лицо Цзян Ваньина сейчас приобрело выражение, отрабатывать которое Цзян Чэн начал совсем недавно перед зеркалом.        (Ближайшим соответствием, вероятно, можно назвать пренебрежение, пустое выражение лица, ничего не показывающее, но позволяющее скрыть боль в своем сердце после игнорирования отца, — позволяет держать свои чувства при себе и только.)        Цзян Чэн всегда думал, что выглядит немного глупо, но, тем не менее, ещё не пытался использовать выражение на публике, но на Цзян Ваньине, с гордой осанкой и огромной духовной силой, это выглядит властно. Неумолимо.        Тишина затягивается, становясь почти некомфортной; Цзян Ваньинь, наконец, заговаривает.        — Я горжусь тобой, — и это пронзает сердце Цзян Чэна как удар. Он втягивает воздух, глаза расширяются, и он так благодарен, что стоит спиной к остальным, он уверен, что его лицо сейчас…        — Он никогда не даст тебе то, что ты хочешь, — продолжает Цзян Ваньинь, уголок его рта растягивается в усмешке при наклоне головы к смотрящим — к его отцу. — Или то, что тебе нужно — но ты достигнешь невозможного, и сделаешь это сам.        Слова отца вчерашнего вечера эхом звучат в ушах, его разочарование, что Цзян Чэн всё ещё не понял девиз их ордена…        Вчера Вэй Усянь сказал не беспокоиться о девизе, что все главы разные, но он не оспаривал чужие слова; не говорил, что тот неправ; не сказал, что он думает, что Цзян Чэн всё понимает.        Но Цзян Ваньинь — его будущее в самом буквальном смысле; он знает. Когда он говорит «ты достигнешь невозможного» Цзян Чэну остается только верить.        — Я не буду лгать, только не тебе. Это трудно. Будут моменты… — он закрывает глаза, делает вдох, идеальная маска на мгновение трескается, но глаза снова открываются и лицо разглаживается, вспышка боли исчезает так же быстро, как и появилась.        — Будут моменты, когда тебе захочется сдаться, — продолжает, — но ты сильнее. Мы сильнее. Сильнее, чем он думает, что мы когда-либо будем.        Он поднимает руку, кладет её на плечо Цзян Чэна, и он чувствует…        Цзян Ваньинь не давит, его рука просто есть, но все равно кажется тяжелой, с грузом всего, что он не может сказать, и это чувство…        (Он видел, как отец бесчисленное количество раз клал руку на плечо Вэй Усяня. Но он ни разу не сделал того же Цзян Чэну, ни разу не сказал, что гордится им и…)        — Ты справишься, — говорит Цзян Ваньинь, нежно сжимая плечо. — В будущем тебя ждут хорошие вещи.        Его правая рука на плече, Цзыдянь сидит на запястье, а над наручем — над Цзыдянем — Цзян Чэн видит…        Смотря через весь двор, он думал, что наручи черно-белые, но теперь, когда он рядом, когда его рука прямо здесь, он видит — они не черно-белые: просто черные, потому что над Цзыдянем…        Цзян Чэн учился в Облачных Глубинах год. Конечно, он знает, как выглядит налобная лента Гусу Лань, знает о традициях Гусу Лань, понимает значение для тех, кто не принадлежит к ордену, но носит её…        Налобная лента Гусу Лань крест-накрест повязана на наруч.        — Кто… — Цзян Чэн поднимает глаза, замечая, как рот Цзян Ваньиня медленно изгибается в кривой ухмылке. — Ты не можешь сказать, да?        — Я ничего не могу сказать, — отвечает он, а затем немного морщится. — Потребуется время, — добавляет, и то, как он подчеркивает последнее, придает такой смысл, какой Цзян Чэн и не надеется расшифровать — не зная о годах, разделяющих их. — Просто… Будь терпелив.        Цзян Чэн открыл рот, не совсем уверенный, что собирается сказать, но возникает еще одна вспышка духовной энергии, ещё одна рябь…        И бледно-голубая печать мерцает, воздух повторно разрывается на части.        В образовавшейся щели три фигуры: два ученика Юньмэн Цзян, которых Цзян Чэн не узнает, по обе стороны разрыва, держа его открытым…        И, в середине, сосредоточенный на разломе, стоит Цзэу-Цзюнь, Первый Нефрит ордена Лань.        — Глава ордена Цзян!..        — Глава ордена Цзян, поторопитесь!..        Цзян Ваньинь — глава ордена Цзян, он глава ордена — оглядывается на зовущих учеников, на Цзэу-Цзюня, и Цзян Чэн видит, как Цзэу-Цзюнь переводит взгляд с Цзян Ваньиня на Цзян Чэна, на остальных в Юньмэн Цзян, собравшихся вокруг: на учеников, на его семью — и обратно на Цзян Ваньина. Его лицо такое же доброе, каким его помнит Цзян Чэн со времен обучения, с тем же состраданием в глазах. Сквозь мерцание в воздухе сложно разглядеть, но Цзян Чэн может разобрать висящий на поясе…        Цзян Ваньинь оглядывается на Цзян Чэна, и он понимает, его глаза расширяются.        — Вы…        Цзян Ваньинь ухмыляется, еще раз сжимая плечо Цзян Чэна — и отпускает. И Цзян Чэн наблюдает, как чужое лицо снова становится пустым и презрительным, когда он окидывается взглядом собравшихся.        Без лишних слов он разворачивается, подол одежды развевается позади от едва уловимого движения руки, которое Цзян Чэн непременно попрактикует позже, и, устроив руку под поясницей, с безупречной осанкой направляется к разрыву…        Цзян Чэн смотрит, как он проходит сквозь него, смотрит, как Цзэу-Цзюнь мягко улыбается ему, благополучно перешедшему на ту сторону. Цзэу-Цзюнь, носящий на поясе колокольчик Юньмэн Цзян…        Цзян Чэн увидел ленту и предположил…        Он всегда думал, что его заставят вступить в политический брак, как его родителей. Он поклялся себе, что, когда женится на ком-то, кто ему безразличен, он, по крайней мере, будет относиться к ней лучше, чем его отец к матери. Он никогда не ожидал, что женится по любви, но Цзян Ваньинь сказал «в будущем тебя ждут хорошие вещи» и он подумал…        Цзян Чэн всегда знал, что ему нравятся и мужчины, и женщины, ему было приятно осознавать, что он не одинок, ведь Вэй Усянь был таким же, всегда флиртующий с каждым встречным…        Но у Вэй Усяня было больше свободы, чем у Цзян Чэна. Вэй Усянь может быть старшим учеником, но Цзян Чэн — наследник Юньмэн Цзян. Вэй Усянь может позволить себе встречаться с кем угодно, но от Цзян Чэна ждут хорошую политическую партию, женщину, родящую ему наследников чтобы продолжить род Юньмэн Цзян.        И вот, он увидел ленту и подумал: конечно, Лань с хорошей репутацией; старейшины Юньмэн Цзян не приняли бы меньшее от той, кто станет будущей хозяйкой Пристани Лотоса. Может быть, одна из дальних родственников, женщина, что могла бы ему хоть как-то понравиться…        Но Цзян Ваньинь — его будущее. И именно Цзэу-Цзюнь носит его колокольчик.        Цзян Ваньинь поворачивается, вставая плечом к плечу к Цзэу-Цзюню, в окружении своих учеников. Встречается взглядом с Цзян Чэном, чуть заметно кивает.        Цзян Чэн кивает в ответ, и Цзян Ваньинь что-то говорит, ученики отступают от края, Цзэу-Цзюнь снова поднимает руку в печати…        Духовная энергия Цзэу-Цзюня вспыхивает, чистая и незапятнанная, теплая, как первые лучи утреннего солнца, и Цзян Чэн вспоминает. Вспоминает возвращение с озера Билинг, вспоминает ощущение его энергии…        (Вспоминает ночи, проведенные в постоялом дворе в городе Цайи. Вспоминает, как делил комнату с Цзэу-Цзюнем, как украдкой бросал на него взгляды, невероятно собранного и ещё более невероятно красивого, и думал…) Печать снова вспыхивает, яркая, свет жжет глаза, но Цзян Чэн продолжает смотреть, не желая упустить не единого проблеска…        (Это требует времени; Цзян Чэну нужно набраться терпения. Но мысль все равно будоражит: Цзэу-Цзюнь в его будущем.)        Когда он исчезает — все исчезает: разрыв, фигуры, даже тварь. Никаких признаков произошедшего, кроме тяжелого отпечатка руки на плече, и пятна красновато-черной крови на камне.        — Вау, Цзян Чэн, ты выглядел так круто! — кричит Вэй Усянь у его плеча. — Что он тебе сказал? — ученики вокруг высыпаются во двор, оглядываясь по сторонам, и Цзян Чэн чувствует…        — Я не могу… — бормочет он и сглатывает через внезапно сжавшееся горло. — Я не могу тебе сказать.        Он не хочет никому говорить — то, что сказал Цзян Ваньинь, было для него и только для него. В его глазах была печаль, когда он смотрел на их сестру, презрение, когда он смотрел на отца. Он носил Цзыдянь, который их мать никогда бы добровольно не отдала другому, использовал как продолжение себя, будто делал это годами.        Цзян Ваньинь сказал ему: ты сделаешь всё сам.        Что-то грядет, и Цзян Чэн потеряет… что-то? Всё? Он не знает. Но…        Я горжусь тобой, сказал Цзян Ваньинь. Ты справишься. Хорошие вещи ожидают тебя в будущем.        Отец ни разу не похвалил его. Но его будущее «я» — он сам, — знает его.        И Цзян Ваньинь гордится им.        Цзян Чэн выпрямляется, расправляет плечи. Что-то приближается, он не знает что, не знает когда, но Вэни запретили всем ночную охоту, напали и сожгли Облачные Глубины, и Вэнь Чао был в ярости, бросая их в пещере.        Что-то приближается, и Цзян Чэн попытается…        — Вэй Усянь, — говорит он и сразу же привлекает его внимание: Вэй Усяня, что не может не оценить его мастерство, Вэй Усяня, оказавшегося в центре событий, как и Цзян Чэн, Вэй Усяня, изо всех сил пытавшийся успокоить Цзян Чэна вчера, Вэй Усяня, пообещавшего…        — Давай потренируемся, — продолжает он, и Вэй Усянь ухмыляется, и…        Цзян Ваньинь могущественен, умел и грациозен; каждое движение целенаправленно, без лишних движений — легкость, которую дадут только годы практики. Цзян Чэну всегда было на кого равняться, но сейчас… (Я горжусь тобой.) Цзян Ваньинь — его будущее, и на этот раз…        Цзян Чэн всегда усердно работал, тренировался до поздней ночи, едва держась на ногах, учился, пока глаза не отказывались фокусироваться, делал все возможное, чтобы добиться успеха. И было больно, каждый раз, когда его усилия не принимались во внимание; каждый раз, когда его успехи игнорировались.        Но теперь Цзян Чэн знает, что такое похвала. Цзян Ваньинь посмотрел на него, признал, сказал, что он достигнет невозможного, что он действительно соответствует девизу Юньмэн Цзян.        Он увидел проблеск своего будущего: силу, мастерство, преданность…        (Любовь…)        Цзян Чэну больше не нужно ни на кого равняться, Цзян Ваньинь — его будущее. Вся сила, всё мастерство, всё изящество, всё, что есть в Цзян Ваньине будет и в Цзян Чэне.        Цзян Чэну остается только жить.