Белый музыкант.

Пальцы перебирали струны, игрались с ними и нежили. Струны отвечали тем же - не резали пальцы, не оставляли мозолей, ластились и будто сами стремились коснуться скорее, создать мелодию, запеть, застонать и заплакать. У Се Ляня не осталось сил плакать, да он и не мог. Незачем тратить напрасно силы. Нет того, кто утешит и обнимет, вытрет раскрасневшееся лицо рукавом и ласково успокоит. Се Лянь не знал подобной ласки и не узнает впредь. Единственный, кого хотелось подпустить к себе поближе, исчез так давно. Слишком давно. Истёрлось из памяти лицо, за ним голос, и вот, по прошествии двух тысячелетий ничего не осталось, кроме любимого красного цвета, при каждом взгляде на который сердце обливалось кровью. Кто-то подбрасывал монетки или (до сих пор непривычную) бумажную банкноту. Се Лянь собирал их с благодарностью, а потом относил всё заработанное туда, куда приведут ноги - в детский дом, приют для бедняков или отдавал первому встречному. На закате вода чуть вспенилась, намочив кроссовки, так неуместно смотревшиеся из-под устаревшего в этом времени белого ханьфу. На песке показалась жутковатая костяная морда - один из подводных драконов Хэ Сюаня. - Пора, да? Каждый вечер эти малыши находили его и возвращали на ночь в отстроенный дворец Черновода, в котором его всегда ждали чистая постель и еда. Се Лянь не так уж нуждался в подобной роскоши, но был благодарен демону за заботу. Хэ Сюань нашёл его спустя несколько десятилетий, протянул свежую еду дошедшему до состояния блёклой тени богу и за рукав провёл на морское дно. Се Лянь шёл за ним и плакал. От благодарности и разочарования. Хэ Сюань тоже не выглядел счастливым, вернув в свой дом не того бога. Они не разговаривали о Цинсюане, зато в ответ Хэ Сюань помогал богу помнить своего самого преданного верующего. Он мог пройти рядом и ненароком бросить что-то вроде: "Ты не поверишь, но Кровавый Дождь терпеть не мог мёд, говорил, что это какое-то извращение - доить пчёл". Се Лянь смеялся и глотал горькие комки. Это было больно, каждый раз. И всё же - пусть будет больно, чем забвение. Сань Лан не заслуживал быть забытым. Гитара ему понравилась, она не совсем заменила изысканный цинь, но была проста в освоении и удобна. Он выкупил её у кого-то за бесценок некоторое время назад. И начал выступать, где придётся. На вокзалах, в переходах, но больше всего ему нравилось здесь, на мосту. Тогда можно прикрыть глаза и представить, что он сейчас в Диюе и ждёт своего Сань Лана, родную душу, что вот-вот вернётся. - Он вернётся, - говорил Хэ Сюань, рассматривая потрёпанный веер. Он нашёл его под слоем пыли, неподалёку от черепа, и теперь, спустя тысячелетия, не хотел растоптать. Он починил, перебрал каждую палочку и ниточку, подобрал идеальные цвета, и всё равно у него вышло что-то другое. Синий налился темнотой, а золотом вышитая вода стала один в один с оттенком глаз. И веер слушался. Он повелевал морями и водой, будто и должен был. Будто оказаться в руках Хэ Сюаня - это правильно, это то, как должно быть изначально. Хэ Сюань морщился каждый раз, когда даже в их просвещенный век слышал молитвы - Се Лянь в такие моменты не мог удержаться от хихиканья. Хэ Сюань должен был стать богом, и ничьё вмешательство не смогло это изменить. - Иди поиграй, - махнул на него рукой демон, чего никогда бы не позволил себе при Хуа Чэне, но с Се Лянем они прожили бок о бок слишком долго, чтобы попытаться скрыть собственный характер или... заботу. - И не заставляй себя искать. Се Лянь не ответил, от него в принципе редко добьёшься лишнего слова, если это не песня - горе будто склеило ему рот, сжало горло и ослабляло тиски лишь тогда, когда из сердца рвалась музыка. Но он улыбался, улыбался так, что - иногда - Хэ Сюань мог понять, за что его можно было так сильно любить. Три жизни, три смерти. Чёртов, Кровавый Дождь, до коле ты ещё будешь заставлять его ждать? В ответ на эти мысли ветер встряхнул волосы, спутал и сбил в колтун. Но нет смысла оборачиваться, это всего лишь ветер, не более. У Се Ляня есть хотя бы шанс дождаться. Совсем не хочется думать, что характер Черновода на самом деле таков, что ему всегда необходимо о ком-то заботиться. Но не любить. Иначе бы хоть однажды выбрали его. Се Лянь привык видеть в толпе знакомые лица - боги всё-таки перерождались после смерти, но столь непохожими на себя и через такой большой промежуток, что становились уже и не собой вовсе. Он игнорировал болезненные иголки узнавания, когда видел кого-то из них. Как и - игнорировал в этом милом ребёнке с шрамом на пол-лица, что приходил послушать его игру и потанцевать под необычную музыку, душу того существа, что столетиями мучило его в кошмарах, и кого он поклялся уничтожить. - Возьми конфетку, - улыбался ребёнок, протягивая изящный леденец. Согласиться - значит снова вспомнить о том, каково быть богом. - Оставь себе, - покачал головой. - Смотри, кажется, твой брат пришёл за тобой. Ещё одно знакомое лицо, в глазах которого горели узнавание и настороженность. Старший ребёнок поднимает мальчика на руки и пятится прочь от Се Ляня. На ненависть и месть у него не осталось сил тоже. С закрытыми глазами он улавливает звон монет, перебивающий песню. Но один звук отличился. Тяжёлый хлопок. Он видит толстую пачку денег, собранную ровным столбиком. - Этого слишком много, господин, - поёт вместе со струнами. - Ничто в этом мире не может сравниться ценой с твоим пением, - звучит тёплый, бархатный голос. Даже если в памяти почти ничего не осталось, видеть кого-то хоть отдалённо похожего на Сань Лана очень больно. Се Лянь глотает эту боль как источник вечной жизни. Юноша присевший на одно колено рядом с ним, хмурит брови и неуверенно улыбается. Его волосы чёрные, красиво уложенные, едва прикрывающие уши. Лицо чистое и светлое, юное. Он одет в красное, а на глазу повязка. Это то, что Се Лянь должен помнить в Сань Лане, и он помнит. - Гэгэ снова не узнаёт меня? - голос твёрдый, звонкий, но в нём слышится дрожь. Как в струнах, что готовы вот-вот разорваться. Се Ляню некого узнавать. Он уже качает головой, когда морок плывёт, стекает в тень, напоследок облизнув чёрные сапоги и зазвенев на изящных серебряных цепочках, которыми украшена вся одежда. Вспоминать и видеть его больно. Се Лянь проглатывает голос и первым тянется навстречу. Прижимает Хуа Чэна, своего маленького верующего, своего Князя так близко, что они оба задыхаются. - Я опоздал. - Ты вернулся. И в этот момент Се Лянь - бог. Он любим, им восхищаются, его превозносят выше всего на свете. Хуа Чэн в его руках высокий и сильный, хрупким миражом льнёт к прикосновениям. Он выглядит совсем юным, ребёнком, потерянным и нежданно найденным. Се Лянь тянется огладить всего его, провести по волосам, по рукам, по краю повязки - он желанен, его ждали, его любят. Кажется, что то, как сильно они любили друг друга, сейчас особенно пылает в их сердцах. ... сердцах... - Сань Лан, что это? - накрывает ладонью бьющуюся пичужку в чужой груди. Другая ложится поверх его руки. Тёплая, заботливая, нежная. - Этот верующий очень удивился, когда на Небесах не оказалось его бога, - прозвучало бархатно. - Оказывается, Небесный Император совсем-совсем не посещает своё рабочее место. Так им и надо. У Се Ляня не находилось сил смеяться две тысячи лет. Сейчас он может всё. - Развели срам посреди светлого дня, - ворчат на них совсем по-доброму. Се Лянь так благодарен этому демону за то, что смог дожить до момента воссоединения, дождаться, чтобы наконец-то получить свой счастливый как в сказке конец. (Конечно же Сань Лан, ластясь к прикосновениям и обвиваясь кошкой вокруг своего бога, поправит, что они будут счастливы бесконечно долго). - ... Я прощаю тебе долг, - вдруг говорит Хуа Чэн. Хэ Сюань моргает и показывает ему известный ныне неприличный жест. - Иди на хер, Кровавый Дождь, - они оба знают причину. Причина стоит и улыбается, зацелованная и счастливая. - Всё твоё ждёт тебя в Безночном Городе. Никто не осмелится сказать, что Чёрный Повелитель Вод - нищий. - Глянь-ка, и на гордость поднасобирал, - смеются чуть ошарашенно. Се Лянь дёргает алый рукав - прекрати дразниться. - Тогда благодарить не буду. - Не нуждаюсь. Проваливайте уже, люди думают, что мы тут фильм снимаем. Се Лянь улыбается ему. Безночный Город всё такой же шумный. На Небесах всё такие же беспорядок. Сань Лан по-прежнему рядом. Отвлекает от документов, за которые Се Лянь засел тысячелетия спустя, бодает лбом в плечо или колено, смотря, где устроится, и ничто не способно их разлучить. Больше - ничто. - Забавная всё-таки эта штука жизнь, - бормочет Хуа Чэн играясь с новым кольцом на шее своего бога. Там нет праха, но в него вложена любовь, нежность и всё-всё, что можно испытывать к самому дорогому человеку. - Да, гэгэ? Се Лянь кивает и наклоняется, чтобы поцеловать его. - Зачем пожаловал? - спрашивают не глядя. Слышится треск веера, сминаемого в пальцах. - Хэ Сюн... - Сколько ещё я должен был ждать, чтобы ты выбрал меня, Цинсюань? Он не оборачивается. Потому что демоны не могут забыть. И даже с закрытыми глазами он видит, как напряжённо поджимаются губы, как блестят глаза. Демоны ничего не забывают. Это прерогатива богов. На плечо ложится тёплая, изящная ладонь, которую невыносимо хочется сбросить. - Ты простишь меня? За то, что не выбрал. За то, что оставил. За то, что был таким счастливым рядом с тобой. За то, что сбежал и не попытался помочь тебе. За то, что ты вынужден был ждать без надежды дождаться. За то... что думал, считал, верил, что ты действительно можешь ненавидеть. Что причинишь вред и боль. За то, что невозможно простить. И в голове до сих пор бьёт набатом - размечтался. - Посмотрим, - звучит не громче скользнувшей по камню солёной капли. Цинсюань молчит и только пододвигается ближе, чтобы положить голову на прохладное, жёсткое плечо. Хэ Сюань не отстраняется. Ветер качает волны. Алые ветви клёнов обнимают ветвями солнце.