О ненависти и любви

Между тем мгновением, когда у Эрвина впервые кольнуло сердце при взгляде на Леви, и тем, когда он всецело осознал, насколько же он слаб перед Леви и душой полностью в его власти, прошло изрядно времени. И если до момента озарения с этим ещё было возможно совладать на чисто подсознательном, интуитивном уровне, списывать тянущее чувство в груди на тревогу о будущей вылазке, учащённое сердцебиение, когда Леви подходил слишком близко или случайно касался его, на внезапный приступ нарушения сердечного ритма — работа ведь непростая была, следовало чаще пить расслабляющие чаи, а постыдные реакции в паху от похабных, низменных снов и случайных мыслей о Леви на… Впрочем, именно на этот пункт у Эрвина никогда не было объяснения, кроме как то, что он, вероятно, сходит с ума от переутомления. А в остальном, это ничего не значило. Когда близкий ему мир на грани вымирания и не так ещё сознание двинется, посмотреть только на Ханджи и её безумные идеи и планы. И так продолжалось несколько лет. Трудно сказать, когда падение началось, но Эрвин точно знал, когда оно закончилось полным крушением его мировоззрения и принципов. Дальше падать было некуда, оставалось бежать со всех переломанных ног в попытках вернуть всё, как было, когда слово Эрвина было для Леви законом, когда тот был низшим в иерархии Корпуса, когда был никем, нелюдимым, жалким и неуважаемым. А Эрвин высился над ним, наступая каблуком на его гордость. Но те времена прошли. И достаточно давно. Выпустилось уже несколько поколений кадетов, погибли десятки носителей Крыльев Свободы. Леви изменился. Леви стал нужным, уважаемым и ценным. Леви не сместил его, но стал вровень. Гордо и прямо, что трудно было заметить разницу в их росте, она была сугубо формальной. И статус Эрвина относительно его тоже остался лишь сугубой формальностью. Леви спокойно мог заходить в кабинет в любое время. Заносил чай, напоминал, что, дескать, идиотина, надо спать, чтобы не вырубиться назавтра прямо в бою. Не надо было просить Леви чистить коня Эрвина, он делал это по доброй воле. Полировал обувь Эрвина, стирал, штопал и крахмалил одежду. А потом под вечер приносил свежую форму в спальню Эрвина так свободно, будто не мог в любой момент застать его обнажённым, будто это исключалось. Подчинённые даже шутили за спиной: Леви ему как жёнушка. Шептались, нет ли у них тайной интрижки. За мужеложство, конечно, судили строжайше в столице, но в Корпусе к этому относились спокойно. Вероятно, когда человек регулярно ходит по грани жизни и смерти, уже всё равно на мирские тревоги, главное вдохнуть жизнь полной грудью, пока грудь не оказалась пробитой титаньим кулаком, а голова — расколотой гнилыми челюстями. Хотя, в конечном итоге, слухи оставались слухами, между Эрвином и Леви не было ничего, кроме рабочих отношений. И Эрвин бы так всё и оставил. Но коварная судьба решила иначе, мир Эрвина накренился. Пошатнулся, треснул, просел и подошёл к опасной близости к тотальному разрушению. Я не могу потерять Леви. Мне он нужен. Я нуждаюсь в нём. Я хочу его. Я… .люблю?.. Мысли оглушающим набатом бились о черепную коробку. Эрвин бредил. Голова раскалывалась. Лающий кашель расцарапывал лёгкие. Пот лился градом. В правой руке дичайшая агония. Эрвин с трудом разлеплял мокрые ресницы и видел перед собой строгое, сосредоточенное лицо Леви. Закрывал и видел снова его лицо — в тот момент, когда Леви нашёл его. Буквально раскопал из снега. Всего в крови, нахлебавшегося льдистой слякоти, в едва ли живом состоянии. Руки он тогда совсем не чувствовал, ноги — тоже. Леви что-то кричал и пытался вытащить его в одиночку, но не мог. Тело Эрвина превратилось в безвольный, увесистый камень. Ноги не двигались, сил бороться не было. Последнее, что плыло перед глазами — перепуганное яростное лицо Леви. Он переживал, он боролся за него. Он пытался его спасти. Леви переживает обо мне? Я ему нужен… Я важен ему. Эрвина рвало кровью. Внутри были такие же сильные повреждения, как и снаружи. Леви поддерживал его поперёк груди крепко и надёжно, как будто это не он ещё недавно был слишком слаб, чтобы вытащить Эрвина из промёрзшей каши крови, мяса и снега. Зачем-то гладил волосы. Зачем-то бормотал что-то бессвязное, нечёткое. Словно говорил из колодца. Иногда между приступами рвоты, мучительной дезинфекции ранений и замены бинтов, судорогами и лихорадками, Эрвину удавалось расслышать отдельные слова. «Я рядом… не волнуйся… не дергайся, тшш». «.ты выживешь…». «Потерпи ещё немного…». «.обязательно залатаю тебя…». Голос звучал почти чужеродно. Он был мягким. Никакой прежней стали, твёрдости, резкости. Сдержанность оставалась. Но не более. Леви, казалось, не отходил от него ни на секунду. Когда Эрвин начал больше понимать в том, что его окружало, когда он осознавал, что слепит глаза ему свет декабрьского (ведь ещё декабрь?) солнца в окне, что он лежит на кровати почти бездвижный и ходит под себя, когда он пытался пошевелить пальцами правой руки и чувствовал, как это делает, но не ощущал ни-че-го, Леви всегда был рядом. Иногда был занят подготовкой к следующим этапам лечения, иногда читал, иногда пил чай и смотрел в окно. Но почему он? Эрвин снова проваливался в бессознательное, когда старался осознать и сопоставить все детали картины. Потому что они не сходились. Не хватало каких-то жизненно-важных деталей, за которыми Эрвину было не угнаться, чтобы впихнуть их в пробелы восприятия. Приходя в себя на короткие промежутки времени, он пытался думать и осознавать, но получалось лишь стонать и плакать от режущей боли везде. Но прохладные руки Леви тут же оказывались то на животе, то на лбу, то осторожно сжимали ладонь, и это казалось правильным, это помогало лучше горьких трав, которые в него литрами заливали, чтобы он потом постыдно мочился там же, где лежал. Эрвину хотелось умереть. Он представлял как Леви его обнимает, прижимает к своей груди, целует волосы и отпускает его туда, где болеть не будет ни на душе, ни в теле. Но он не умирал, а Леви действительно прижимал его к себе, когда ночью Эрвин просыпался в истерической беспамятной агонии. Но он никогда не вспомнит, как Леви абсолютно не брезгуя целовал его засаленные за долгие недели лечения волосы и плакал вместе с Эрвином. Однажды утром случилось чудо. Эрвин впервые за неопределённое время проснулся, понимая где он и что он. Тело всё ещё кошмарно болело, но внезапно прибавились новые ощущения: пересохший язык, прилипший к нёбу, едва сдерживаемый позыв к тому, чтобы помочиться и сильнейший зуд на голове. И впервые из всех смазанных обрывков его воспоминаний о последних днях (неделях?..) Леви не оказалось рядом. Рядом вообще не было никого. Окно занавешено почти полностью, лишь в узкую щель был виден сиреневый отсвет восходящего или уже заходящего солнца. Эрвин лежал под душным тяжёлым одеялом, весь пропотел. Надо было выбираться. Он, беспомощно приоткрыв рот, изо всех сил напряг связки, чтобы позвать Леви, Ханджи, Майка, хоть кого-нибудь, но из пересохшего горла донеслись только глухие скрипы и ничего членораздельного. Тогда он попытался пошевелить пальцами под одеялом, затем кистями, локтями. Получалось постепенно. Но происходило что-то странное. Одеяло над правой рукой реагировало едва ли так же, как над левой. Неужели она повреждена? Эрвин медленно, осторожно, чтобы не причинить себе лишнюю боль и не повредить раны, вытащил левую руку из-под одеяла и сдвинул его. Сразу стало лучше, свежее. Эрвин глубоко вдохнул, закашлялся от стрельнувшей в груди боли и отдышался мелкими вдохами. Судя по тому, как тянуло его грудь, она была вся перевязана. Он сдвинул одеяло ниже и… Тихо скрипнула дверь. — Ты проснулся, — Леви скорее удивлённо констатировал, чем спросил. Эрвин снова попытался выдавить хотя бы пару звуков, но тщетно. — Не напрягайся, — Леви спокойно подошёл к постели и налил воды в стакан. Эрвин заметил, как дрожат его руки. На на вид он был абсолютно спокоен. — Попей, пожалуйста. Он бережно приложил край стакана к губам Эрвина, за подбородок приоткрыл рот и влил в несколько заходов понемногу. Эрвин сглотнул через боль. Но стало получше. Он вновь попытался перевести взгляд направо, но Леви перехватил его лицо рукой. — Погоди, — он нахмурился. Но это не было сердито, как обычно. Или раздражённо, или сосредоточенно. Это было как будто жалостливо. Эрвин запаниковал. Тихо прохрипел не своим голосом: — Рука… я помню… всё плохо? — Мне правда жаль, — Леви отпустил его лицо, словно нехотя, позволяя Эрвину самому увидеть. На месте крепкой рабочей руки находился лишь её кусок, замотанный во множество слоёв бинтов. Обрубок заканчивался совсем недалеко от плеча, не доходя даже до локтя. Руки не было. Больше не существовало Командующего Разведывательным Корпусом Эрвина Смита. Остался только инвалид, калека, беспомощный бывший солдат, которому одна радость — бесплатный мешок зерна на год за заслуги перед столицей. Сердце одновременно горело и застыло. Эрвин тупо пялился на остатки своей руки и пытался только продолжать дышать. Вдруг воспоминания о произошедшем, о том, как он безвольной окровавленной тушкой валялся в снегу, нахлынули новой лавиной: — А ноги?! — ему удалось прохрипеть прежде, чем снова закашляться. Леви поднёс стакан, но он отвернулся. — Ноги относительно целы. Врач уверен, что ходить ты будешь, — заверил Леви, но Эрвина это не успокоило. Кровь прилила к голове и билась в ушах, всё тело напряглось, сжалось, он в панике стал двигать ногами, елозить, униженно скулить, пытаясь сбросить одеяло и увидеть. Увидеть, что он не останется навсегда в инвалидном кресле, он не переживёт это, он даже пытаться не будет и обязательно наложит на себя руки. — Да успокойся ты, — с лёгким, знакомым из прошлого раздражением сказал Леви и сдёрнул с Эрвина одеяло окончательно. Ноги двигались. Также перемотанные бинтами, но целые и без потерь, даже пальцы были на месте и шевелились. Хуже было обширное мокрое пятно, образовавшееся на белье Эрвина от позорно настигшей паники. Теперь точно умереть было не такой уж плохой идеей.

***

Прошёл без малого месяц. Эрвин практически оправился физически, не считая бесчисленных шрамов по всему телу, хромоты, периодического кашля, боли в груди и самого очевидного — отсутствующей руки. Но не оправился морально, и вряд ли когда-нибудь сможет. Всё последующее время с той секунды, как он полностью очнулся после недель беспамятства, он учился жить заново, что казалось непосильной задачей. За ним пока держался пост Главнокомандующего, но все всё понимали: для вылазок он был непригоден. Для службы в принципе. Он стал калекой, он был жалок. Похудел, осунулся, зарос жёсткой щетиной, обгрыз ногти до мяса, постоянно сидел в своём кабинете, изредка выходя оттуда справить нужду, и редко с кем-то говорил. Его жалели, ему сочувствовали, и Эрвин не справлялся с опечаленными взглядами, вздохами и словами поддержки. Он из последних сил старался выполнять свою работу в отведённые ему на службе дни — заполнял документы, отчёты, читал залежавшуюся корреспонденцию, отвечал на письма, писал другие, просил о финансировании в какой-то бесконечный раз и читал целую стопку уже полученных отказов, пытаясь найти там крупицу логики в том, что люди не желают защищать свои жалкие жизни от уничтожения титанами. И за всем этим Эрвин пытался не думать о Леви. Тщетно. С каждым движением пера по бумаге, с каждым глотком бодрящего чая, с каждым пробуждением и отходом ко сну Леви навязчиво лез в мысли, он поселился в них как у себя дома, хозяйничал и наслаждался муками Эрвина. В отличие от настоящего Леви, который снова начал отдаляться, едва Эрвин пришёл в себя. Порой казалось, что всё произошедшее между ними Эрвин сочинил, что не было никаких объятий, утешений, да и ухаживал за ним вообще не Леви, а некто на него похожий, иначе как объяснить то, что Леви вёл себя настолько как обычно, что даже обычнее обычного. Он дерзил как и раньше, выполнял свои обязанности сухо и молчаливо, он был отдалён и холоден, хотя и не отставал от Эрвина с обработкой ран, их перевязкой, приготовлением перекусов и глажкой одежды. Он касался нежно, но на лице замерла сосредоточенная строгость, говорил спокойно, но губы при этом скорбно поджимались. Эрвин ничего не понимал и не знал, с кем об этом поговорить, кроме самого Леви. Да и что было говорить? «Я помню, как ты ухаживал за мной, а я влюбился в тебя, как в симпатичную официантку в трактире, когда мне было двадцать»? Леви бы только выпал в осадок и посмотрел бы на него как на прокажённого, пожалев обо всём сделанном для него. Или даже хуже —высмеял бы. Ситуация, очевидно, сложилась патовая. И в итоге видеть Леви стало просто невыносимо. Эрвин начал откровенно его избегать. Он делал это сознательно и стыдливо, как нашкодивший щенок прячется от хозяина, но ничего не мог изменить. С каждым взглядом на Леви, Эрвина прошибало горячей волной, которая смывала даже траурные мысли о павшей в бою руке. Он влюбился в мужчину. Он понимал это. Он помнил, как впервые подумал, что любит Леви, но это были бредовые мысли на фоне лихорадки, а теперь не было ни бреда, ни лихорадки, а горячные мысли остались. Они манили своей греховностью, зазывали поддаться, касаться себя в упоении, представляя руки Леви на месте своих, пах напрягался от пылких мыслей и сердцебиение не унималось, даже если он был посреди нудной работы над планами. От того, как всё горело, хотелось плакать. И Эрвин поддавался. Убеждался, что запер дверь, откладывал перо, и, даже не думая о гигиене, — он вообще мало о ней думал в последнее время, — запускал руку под пояс брюк. Мял себя жёстко, зло, он сердился на свою слабость, на Леви, который так подло поступил с ним, влюбив в себя своей внезапной лаской, на то, каким Леви был красивым и ладным, он представлял, как Леви сражается, как готовит, убирается, как обнажается перед мытьём, как касается своего тела, трогает пальцами задний проход… Эрвин гонял свой член в руке и кончал в штаны, а после продолжал трогать сверхчувствительную кожу, скользить пальцами по сперме и смазке. Постепенно расслаблялся и горячий туман расходился. Становилось как будто легче. А потом он доставал свою руку из штанов, смотрел на то, как вязкое белёсое семя стекает по его руке, и начинал плакать. От стыда и ненависти к себе, от того, как ему секунду назад было хорошо, но всё это являлось фальшью, это было сиюминутное удовольствие в плену фантазий, не имевшее ничего общего с реальностью. А реальность была такова, что выхода из неё не было. Эрвин застрял в этом падшем состоянии навсегда.

***

Ситуация преломилась снова так же внезапно, как и во все предыдущие разы. Исполняющим обязанности Главнокомандующего Эрвин назначил Леви, и теперь всеми вылазками занимался он. Изначально Эрвин хотел передать свой статус полностью, но все солдаты дружно выразили протест и предложили такую альтернативу. Никто не знал Эрвина, его планы, тактику боя и долгосрочные стратегии, как Леви, так что и выбора не было. Постепенно Эрвин втянулся обратно в процесс. Леви и остальные, кто рангом помладше, постоянно приходили советоваться с Эрвином, а сам он выполнял свою работу практически как и всегда, только на поле боя командовал непосредственно Леви. Зима уже давно закончилась, ранняя весна отзвенела капелью и установилась тёплая, сухая погода. Идеально для новых вылазок: зачистки территории, проверки запасов на промежуточных пунктах и отлову парочки новых титанов для Ханджи. Эрвин снова начал нормально общаться с людьми, привёл себя в порядок и позволил Леви вернуться в его пространство, но всё-таки держался поодаль. Сдержанно. Отправляя его за Стену, он всегда переживал больше, чем за себя, как будто Леви действительно был его любовником, но перед собой оправдывал это тем, что Леви просто лучший боец человечества, нельзя его потерять. И он всегда возвращался. Иногда раненый, иногда почти целый, но неизменно возвращался. В этот раз вылазка затянулась. От разведчиков не было новостей вот уже полторы недели. Он всегда возвращается, повторял себе Эрвин, прислушиваясь к звукам снаружи и поглядывая на улицу. Всегда. Дверь с грохотом отлетела к стене, и Эрвин подскочил на своём месте за столом, бумага прилипла ко лбу, он торопливо попытался её отлепить, но только запутался и опрокинул чернила. — Твою ж… стучаться надо! — он яростно наконец оторвал бумагу, чувствуя как по штанам растекаются чернила, и посмотрел на хамоватого гостя. Он вернулся. У Леви было расцарапано лицо, словно он проехался щекой по острым камням, некоторые порезы ещё кровоточили, местами темнела грязь. Правая рука была перебинтована и пропиталась кровью, рубашка разодрана, куртки не было. УПМ тоже. Одна штанина была обрезана по колено, а бинты на голени сбились и обнажили глубокий порез. — Тебе уже совсем насрать на всех, кроме себя? — Не понял? — Вернулись, блять, только я, Ханджи и Майк. Все к чёрту погибли, все, а ты спокойно себе тут спишь и в свою жиденькую бородёнку не дуешь, — Леви тяжело дышал и говорил неровно, периодически срываясь на хрип, периодически на крик. — Леви, успокойся, пожалуйста, — Эрвин наплевал на испорченные штаны и встал из-за стола, подошёл ближе, — я просто задремал, пока заполнял бумаги. Ему было непривычно смотреть на такого разъярённого Леви, но в этом даже что-то было. Леви тяжело вздохнул, глаза странно блеснули. Он сказал уже тише, но также разгневанно: — Все погибли, Эрвин. Мы дошли так далеко, как никогда ещё раньше, но… — его руки задрожали. — Ненавижу тебя, ненавижу, ты, блять, должен был быть с нами, а не сваливать всю ёбаную ответственность на меня. — Леви, ты же знаешь- — Знаю! Знаю я всё прекрасно, это я тебе сопли и жопу подтирал, это я тазик под твою блевоту подставлял, — Леви с грохотом захлопнул дверь за собой и шагнул ближе, смотря прямо в глаза, зло и… раздосадовано. Эрвин отступил. — Я тебя утешал как младенца, я с тобой был каждое грёбанное мгновение, а ты хоть раз спасибо сказал?.. — Леви… — попытался перебить Эрвин, но тщетно. — Заткнись, прошу, заткнись, — Леви взмолился и сжал руки в кулаки, — ты трус, Эрвин Смит. — Да что ты несёшь?! — наконец выпалил Эрвин, до сих пор не понимая, что происходит. Похоже, что у Леви был какой-то срыв, но что с этим делать он понятия не имел. — То, что уже давно должен был тебе высказать. Ты волнуешься каждый раз, когда я к тебе захожу, дрожишь, когда я тебя касаюсь, дрочишь на фантазии обо мне, а потом спокойно отправляешь меня на смерть и трусишь признаться в одной единственной вещи, которая бы сделала существование в этом мерзейшем мире лучше и проще. Смотри! — Леви взмахнул перед ним перебинтованной рукой и только теперь Эрвин понял, что с ней было не так, — я потерял два пальца. Борясь за твои идеи, Эрвин. Мне покромсало лицо, а ты ещё не видел, сколько слоёв бинтов под одеждой. И, лёжа там, когда из меня начисто выбили весь дух, я думал, что умру так далеко от родины, что ты никогда даже мой труп не увидишь. Никогда не сможешь сказать, что думаешь хотя бы ошмёткам моего тела. И только это заставило меня бороться, что есть мочи, чтобы, сука, сказать тебе лично, какой ты жалкий трус, который не может признаться в своих чувствах, даже когда мир на грани исчезновения. Леви подошёл уже максимально близко. Хмуро смотрел исподлобья, по щекам текли слёзы. Эрвин никогда не видел его плачущим. Губы дрожали. Руки тоже. Если несколько секунд назад Эрвин ещё хотел что-то парировать, то теперь он лишь осел и опёрся о стол, стараясь не упасть вообще. — Прости, Леви. Ты прав. Ты прав во всём, — Эрвин говорил так тихо, что он не слышал собственных слов, только то, как колотилось сердце в груди. Самое ироничное было то, что он действительно боялся. Боялся Леви, его реакции, он действительно трусил. Леви был абсолютно прав. Он хотел ещё что-то сказать, сглотнул прочищая горло, но не успел: Леви обхватил его лицо ладонями и на мгновение Эрвину показалась, что тот сейчас приложит его носом о колено, но этого не произошло. Его лицо действительно грубо дёрнули ниже, но лишь с одной целью: поцеловать. Леви целовал жадно, взапой, вцепился оставшимися пальцами в его волосы, царапал шею, лицо, лез языком глубже, напористее. Эрвину оставалось только послушно открыть рот и позволять Леви творить всё, что он захочет. Он него несло кровью, землёй и смертью, он не мылся чёрт знает сколько времени, пах неприятно, но на это было вообще всё равно. Эрвин часто задумывался о том, что, чтобы целоваться с любимым, надо выглядеть с иголочки и пахнуть свежестью и цветами, но оказалось, если человек действительно не просто задевает, а вовсю рвёт струны твоей души, на это всё чертовски всё равно. Главное, что он вернулся живой, почти целый. Главное, что несмотря на весь свой гнев, он ластился к нему, тянулся ближе, тёрся пахом и языком, тяжело дышал в его губы и смачивал их солёной влагой, капавшей с его носа. Эрвин наконец собрался с силами и прижал Леви к себе в ответ. Здоровой рукой гладил по слипшимся от крови волосам, кончиками пальцев массировал кожу головы, обрубком правой по возможности держал Леви к себе ближе. Неизвестно сколько времени прошло прежде, чем Леви разорвал поцелуй, но не отстранился. Всхлипнул и повторил шёпотом: — Ты трус, Эрвин Смит. Как же я тебя ненавижу. Эрвин поджал губы и кивнул соглашаясь. — Прости, Леви. Спасибо, что смог вернуться живым.