Красное солнце

Вэй Ин, Вэй Усянь, Илин Лаоцзу Вэй-чжэнши просыпается, и он ненавидит этот факт каждой частичкой себя. Он просыпается, ночь приветствует его, целуя огнями улиц и липко-тёплым ветром. Он просыпается, чувствуя глубокую утомлённость, тени шепчут утешения, обнимают его, гладят, касаются — он не выносит прикосновения, он хочет избавиться от кожи, он жаждет их прикосновений. Он не знает, чего он хочет, и усмехается этому; он устал, так устал. Вэй Ин встаёт, откидывая одеяла, это тяжело, его конечности дрожат, а колени подгибаются, его тошнит, а перед глазами темнеет, и тени шепчут-шепчут-и-шепчут ему остановиться, зная, куда он направляется — он игнорирует всё это, идя вдоль стен выше и выше, едва сумев подтянуться. Слабость гудит вместе с ним; во всём; от движений до дыхания. Звёзд нет, а огни города отражаются от туч настолько, что он почти может поверить, что небо красное, что он в Могильных Курганах; если он закроет глаза, то сможет представить себе одну из сотен вершин, с которой его бросили вниз; крыши и скалы Безночного города достаточно высоки, чтобы даже заклинатель не пережил падения, а если речь о ком-то, кто перенёс отклонение ци накануне? Вэй Ин слегка улыбается этому, раскачиваясь к краю. Падение должно быть приятнее тысяч рук.

***

Вэнь Сюй был абсолютно уверен, что Вэй Усянь околдовал его отца. Сначала он решил, что это был какой-то ход отца, один из многих, которые тот потом скажет Вэнь Сюю разгадать, как будто ему всё ещё пятнадцать и он только учит азы стратегии. Затем он решает, что это может быть, не совсем здоровая увлечённость его отца. Это не значит, что подобное случалось раньше (на самом деле, его отец завёл второго ребёнка лишь из любви к нему, чтобы не обременять тяжестью рождения наследника, зная, что Вэнь Сюй не может заставить себя почувствовать возбуждение; тепло от любви — да; что-то из описаний книг о близости между людьми, неважно какого пола — нет; и такая трата потенциала, что тем ребёнком оказался сегодняшний Вэнь Чао), просто это казалось ещё более странным, ведь его отец говорил, что свои черты, в том числе непритязательную для главы ордена, он унаследовал от него. Что не менее странно, так это возраст нового мужа его отца; тот столь юн, что это граничит с неприличием; едва вступивший в брачный возраст, и уже не просто обговорён, а заключён брак. Вэнь Сюй не понимает в этом браке абсолютно ничего, особенно того, что отец нашёл в ребёнке, который выглядит невероятно далёким от места их церемонии с пустыми глазами и мышечными движениями (Вэнь Сюй мог бы подумать, что дело в лице; но это не первое красивое лицо, что хотело подобраться к его отцу, чтобы хотя бы дышать с ним одним воздухом; и этот мальчишка мог легко годиться в сыновья самому Вэнь Сюю, какие, чёрт подери, разговоры его отец мог бы вести с ним?) Но также Вэнь Сюй не слеп. Надо быть также глухим, глупым и находится за тысячи ли от их земель, чтобы не заметить явный фаворитизм (Вэнь Сюй отказывается называть это влюблённостью, хотя прекрасно видит, как фуцинь похож на шушу, когда тот смотрел на свою жену) Вэнь Жоханя по отношению к новому супругу. Многие думали, что это извращённый мимолётный интерес или долгосрочный план, или коварная тактика для будущих реализаций — как яро сетовали старейшины клана, но после перед ними предстала реальность, в которой они все оказались одним непримечательным утром. Правда в том, что, очевидно, отныне самый влиятельный человек во всём ордене Вэнь — это Вэй Усянь, или же Илин Лаоцзу. (Они всё ещё не знают причину этого имени; его происхождение и значимость; но то, как его отец произносит это, словно это титул, достойный императора — коробит его.) И даже не заставляйте Вэнь Сюя вспоминать ту головную боль, которую его отец устроил ему десять дней назад, отменив все их планы. (Отец махнул рукой в сторону, как будто это пустяк: распусти армию, — как будто не было тех лет подготовки, как будто не было планов, расчётов и уже предпринятых шагов; затем его отец поворачивается и спрашивает его с самым серьёзным тоном: — Что для Илин Лаоцзу целесообразно будет подарить: набор живописи или дизи первым? — Вэнь Сюй слышит тишину так отчётливо, что у него горят перепонки. — …что? — Илин Лаоцзу установил ограничение на один подарок в день, — и его отец вздыхает так, будто это правда тяжёлое решение, — что крайне разочаровывает.) При этом Вэнь Сюй даже не мог составить своего мнения о Вэй Усяне (его отец почти вызвал его на смертельный бой, когда он назвал этого мальчика тяньфан), которого его отец прятал, как чёртово небесное сокровище. Вэнь Сюй не хочет знать и тем более видеть, чем его отец может заниматься с мальчишкой целыми днями, но ему бы очень хотелось узреть то, что зачаровало его отца. Конечно, Вэнь Сюй вспоминает слова шушу (осторожнее в желаниях, а-Ю, несчастьям не нужно лишнее приглашение, чтобы явиться, — рассуждал шушу, хотя был не намного старше собственного племянника, когда они тайно выбирались, чтобы прогуляться по ночным улицам; в огнях фонарей плавно двигаются танцовщицы и сыпется гипнотизирующаяся музыка; в его руках сладкие лепёшки с ягодами, блестящие от масла и странные похожие по цвету на круглые кольца в ушах его шушу), когда он появляется не там, где должен быть. Вэнь Сюй не знает, что могло привести его сюда, кроме случайности и шёпота, похожего на голос его дяди, ведущий его. Это всё те же огни, которые он видел тысячи раз, стоя на любом из балконов дворца; это всё тот же весенний запах с приближением лета в густых грозах и острых ветрах; это тот же образ, которого он никогда не видел, но мог вообразить в своих кошмарах (его шэньму, которая ходила в белом последний год, как скорбящий призрак, прежде чем встретить землю; его шушу, оставивший ему серьги-кольца на его столе без единого слова и никогда не возвращающийся); это образ человека, который должен быть ему незнакомцем, должен быть ему никем — но Вэнь Сюй никогда не обманывался тем, что такие смерти делали с его отцом, с ним самим. Вэнь Сюй оказался рядом ещё до того, как всё обдумал. Вэнь Сюй хватает чужую руку, впервые ловя кого-то в подобный момент, и знакомится с Вэй Усянем.

***

Это не был идеальный вечер ни для кого из тех, кто знал и кто узнает.

***

Вэнь Жохань никогда не думал, что любить кого-то легко. Его семья, та, которую он знал юным и ослеплённым наивностью детства, не была той, с которой стоит брать пример. Два его старших брата умерли ещё до его рождения, а к его пятнадцати двух его сестёр отдали замуж слишком рано: одна родила мёртвого ребёнка и не выжила сама; другая отравила своего мужа и себя. Вэнь Бао, ещё не получивший своё вежливое имя, не знал той любви, которую бы ему стоило. Он родился из жестокости, где его мать не могла смотреть на него, и он даровал её другим; ещё трём братьям и одной сестре. Он стоял на вершине в одиночестве с обязательствами, силой и пустотой, которая не имела ни начала, ни конца — тогда же, незадолго до того, как он избавился и от своего отца, он встретил Не Тао. Возможно, единственного человека, который посмотрел на него и решил, что в нём есть что-то от человека; возможно, единственного, кто хотел знать его; возможно, единственного, кто показал ему, что такое жить, испытывая хоть что-то. Он ненавидел его; боги свидетели, он хотел убить этого человека так долго, сколько не длилась ни одна война; но это то, что происходит, когда ты что-то чувствуешь. И где-то посреди всего, спустя десятилетия, он может найти тоску и благодарность. Как ни странно, этот человек объяснил ему, что такое быть преданным кому-то; что значит делать что-то для другого; почему ему может это понравится. Тогда он решил, что этот мужчина сумасшедший, но, затем, рождается его младший брат, его сяо ди, единственный, кто остался, и… он решает попробовать. Небеса скорее рухнут, чем Вэнь Жохань признается вслух: Не Тао был прав. Любовь — это процесс, которому ему пришлось учиться, наравне с техниками меча и управлением своей ци. Это то, что он изучал, совершенствовал и развил. Это то, что дало ему причину быть тем, кто он есть. Это то, что Не Тао мог бы назвать счастьем, но Вэнь Жохань считает это удовлетворённость. Конечно, после того, как его диди ушёл, дети его брата то ли боятся, то ли презирают его, а его собственный младший ребёнок не был достоин даже одного дополнительного упоминания, ему стало скучно. В конечном итоге, это привело его к планам, в которых не было смысла. Он только хотел нечто, что могло бы дать ему вызов. И, о, после всего, после смерти, после второй жизни, он получил величайшую из всех задач. Он нашёл Илин Лаоцзу. Вэй Усяня, Вэй Ина, главного ученика ордена Цзян, юного, задорного и тёплого — любить легко. Любить Илин Лаоцзу — это другое. Любить человека, чьи руки в крови множества людей, вражеских и родных; чья слава на много ли впереди него, не имея ни конца, ни края; чьи песни повелевают мёртвыми; чьи глаза не похожи на человеческие, ярко-красные, как могильные цветы; чьи улыбки и смех могут преследовать более слабых людей в ночных кошмарах — это совсем другое дело. Любить того, кто не считается с миром, перед кем усопшие земли стелят тропу из своих костей, которого боятся за сам факт его аморального существования — это несправедливо. Потому что Илин Лаоцзу — это всё ещё часть того самого Вэй Усяня, которого любили все, кто его знал. Самая лютая, самая неказистая, самая сильная и самая честная из всех сторон этого человека. Но он всё ещё тот, кого люди любили. А потом отвернулись. И это так злит, что Вэнь Жохань думает, что мог бы воспламениться. Потому что Илин Лаоцзу заслуживает почитания. Потому что Вэй Усянь, Вэй Ин — это не отдельное эфемерное существо, что убило чудовище, вышедшее из Могильных Курганов, и похитило его лицо. К сожалению, он не думает, что сам Илин Лаоцзу осознаёт это, притворяясь тем, кем не совсем является, и желая сбежать так далеко, что считает, будто никто не последует за ним. Смерть — это не то, что Вэнь Жохань бы принял, но если бы ему пришлось, то он бы пошёл следом; кажется, он впервые понимает, о чём думал его диди. (По крайней мере, это то, что он говорит своему растерянному сыну, благодаря его за работу похлопыванием по плечу. У него же есть его величайшее дело из всех. Помочь тому, кто этого не желает.)

***

Проходят дни, когда падение не приняло его. Он пьян, он знает, что позволяет алкоголю овладеть собой; его меридианы горят; это больно — он это заслужил. Он пьёт, пьёт и пьёт, пока Вэнь-цзунчжу не останавливает его, забирая вино; и Вэй Ин смеётся — мрачно и невесело, обособленно и неровно. Он смотрит на мужчину, которого должен ненавидеть; может быть, какая-то часть его всё ещё ненавидит того, кто сжёг его дом, словно тот ничего не стоил. И Вэй Ин ненавидит его. Ненавидит это беспокойство, ненавидит эту заботу, ненавидит, что не может найти в этом лжи. Поэтому он смеётся, когда Вэнь-цзунчжу, Вэнь Жохань — его палач, его враг, его муж — протягивает руку, чтобы помочь ему подняться. Вэй Ин смотрит на него, изучает, вспоминает: эта ширина плеч, как у Вэнь Нина, эта тонкая улыбка, как у Вэнь Цин, этот разрез глаз, как у а-Юан… не думай. О, это больно. Он ненавидит этого человека, даже если в нём столько от людей, которых он любил. (Любит, всё ещё; даже если они никогда не знали его). Вэй Ин потешается так, как трескается стекло и гнутся кости, когда тянет мужчину вниз: у него есть золотая сердцевина и сила вместе с ней; это тело не знало голода, не знало неизлечимых травм, не знало мук в каждом вдохе. Он также ведает, что ему позволяют поймать такого баснословного по силе заклинателя, как Вэнь-цзунчжу, усадить на подушки, запрыгнуть поверх, на чужие колени — Вэй Ин продолжает смеяться. Это абсурдно. Всё это. Вся его жизнь. Вся его смерть. Вэй Ин смеётся, когда дотягивается до кувшина с вином; его грудь болит, будто ребра изживаются наружу; он хочет плакать, но смеётся — он хочет объятий, он хочет рук на своём теле, но вздрагивает каждый раз, ожидая-ожидая-ожидая и желая боли. Такой, что отправит его туда, куда ему нет доступа — тени шептали ему извинения и утешения; даже темнота может сопереживать. И разве это не иронично, думается ему, когда его рука летит к вину, а рот к своему мужу. Это дико, это приятно, это страшно — его жизнь сложилась так, что он знал ласки, но не все из них были по его решению (улицы не были добры к нему). И он точно не знает, почему делает то, что делает. Это вино. Или его глупость. А может, всё сразу? (Где-то между пьянством, долгом и ненавистью). Вэнь-цзунчжу ведёт его в поцелуе, нежнее, чем он мог представить; но это заканчивается быстрее, чем хлещет сезон дождей; Вэй Ин улыбается, когда отклоняется, всё же выхватив кувшин обратно. Два глотка, скользящие излишки по его горлу вниз, и он улыбается; вряд ли это получилось шелковисто или вменяемо. Вэй Ин улыбается и смотрит на мрачное лицо человека, которого должен был убить ещё до их брака — эта мысль приходит, чтобы задуматься о собственном кинжале, спрятанном в складках чёрных одежд, и тонкой заколке, царапающей его голову. — Вэнь-цзунчжу, — и он развязывает свой пояс, и тот так легко падает; у него два слоя одежды, вместо приличных трёх, не говоря уже о четвёртом или пятом, которые ему бы стоило носить, учитывая его новый статус; он улыбается, и не думает, что это вышло податливо; — а, Вэнь-цзунчжу, — он дышит чужим дыханием мужчины, что по-прежнему не касается его, не забыв спросить, — разве я, как хороший муж, не должен исполнить свой долг? Вэй Ин не уверен, что он чувствует; там есть печаль, там есть боль, там есть презрение; может быть, к его мужу; более вероятно, что к себе. Вэй Ин думает, что хочет почувствовать на себе руки: чужие, неумолимые, безжалостные; рвущие его и пожирающие его плоть. Вэй Ин считает, что жаждет боли. Ещё большей. Чтобы страдания тела соответствовали тому гниющему состоянию внутри. Тому, что он помнит. Тем, кем он был. Не мальчишкой, которого он украл. Чудовище не заслуживает меньше, чем боли, в ответ на всё. Вэй Ин дышит пустотой и питается болью — это всё, что у него есть. Но его муж останавливает его, отворачиваясь, отстраняясь; в минимуме прикосновений: строгих, тёплых и эффективных. — Илин Лаоцзу, — Вэнь-цзунчжу сидит перед ним, вернув его на подушки; чужие колени в белом пачкаются об пол, и он думает, как, наверное, тяжело всё время ходить в белом (он знает это, а-Юань пачкал ткани ежеминутно), — посмотри на меня, — и Вэй Ин смотрит, в тёмно-красные глаза, где он ищет отвращения, ищет насмешки, ищет равнодушия; что угодно, кроме беспокойства; это делает его слишком похожим на Цин-цзе. — Илин Лаоцзу, я бы дал тебе это, если бы ты действительно этого хотел, — нет ни смущения, ни колебаний; Вэй Ин почти завидует такой непринуждённости; — но это не то, что ты хочешь. Или не то, что тебе нужно, — Вэй Ин бесплодно качает кувшином, будто ожидая, что там появится что-то новое; последующая улыбка пуста; — я беспокоюсь о тебе, — голос накладывается на слои двух других, между женщиной с огненным сердцем и юношей, ставшим мертвецом. — Я никогда не принудил бы Илин Лаоцзу исполнить супружеский долг. И даже сам Илин Лаоцзу не вправе принуждать Илин Лаоцзу, — Вэнь-цзунчжу улыбается, незаметно и худо; и эта полушутка, которая проходит через его утомлённый ум с опозданием. Вэй Ин фыркает. (Это так похоже на то, что мог бы сказать а-Юань). Он издаёт смешок, всё ещё на грани безумия, но с перчинкой искренности. Он думает о стольком, и ни о чём одновременно. Боль не уходит, никогда нет, и ему кажется, что он мог бы получить очередное отклонение ци, если бы в его организме не было бы блокаторов, прописанных и вколотых без его согласия твердой женской рукой врача. Вэй Ин не улыбается, когда ловит солнце: в стенах, в одеждах, в дневных небесах; и тогда он смотрит на человека, который был его мужем по самой непонятной причине, и: — Я хочу ненавидеть вас, — это легко, слова не имеют веса, они истинные; и он находит их проще, чем приливы берега. Он хочет ненавидеть. Он хочет презирать. Он хочет желать смерти этого человека. Но у него нет сил на это. (Не с чертами лица, которые он любит; не с заботой, которую он жаждет и отвергает в равной степени; не с желанием сделать хоть что-то, чтобы его ненавидели в ответ. Илин Лаоцзу — это имя, которое должны выплёвывать. Его не должны чествовать.) — Я ненавижу, — он усмехается, это похоже на икоту; он смотрит на свои колени и сжимает чёрные ткани, что те скрипят, омерзительно чистые и свежие, не пыльные и его единственные; — я так хочу ненавидеть, ха, — он должен ненавидеть, ради всего, что дал ему орден Цзян. Он должен ненавидеть, чтобы иметь причину утопить множество земель Цишань в крови. Он должен ненавидеть, чтобы его сердце чувствовало что-то, кроме боли, кроме любви к людям, которых он подвёл, которых он убил. Он снова усмехается, прикрывая рот ладонью, стараясь остановить себя от ужасного звука; его рука дрожит, мокрая от слюны, пота или вина. Желчь першит в горле, но он не позволяет себе блевать; он держит всё внутри, чувствуя себя и в половину не так, как должен; он хочет ненавидеть кого-то, кроме себя. Он давится: воздухом, слезами, которые не приходят, смехом, который не проходит, как лихорадка; он хочет рвать, ломать и крушить; он хочет испытать вкус собственной крови, когда он думает, что это тело неправильное; когда он считает себя вором. Спираль из горя, которое всепоглощающее, но не оставляющее на его теле ничего — будто всё это, лишь плод его фантазий. Вэй Ин издаёт нечто среднее между хохотом и всхлипом, когда чувствует, что чужое присутствие ближе; так близко, ужасно близко, но всё ещё не трогая его: он благодарен и разочарован. Вэй Ин падает, утыкаясь в чужую грудь, чувствуя запах костра, вместо пепла, что прилип к нему самому. Вэй Ин хватается, держится, сжимает чужую одежду, пачкая и марая, расшибаясь и собираясь, разваливаясь и смеясь. Вэй Ин также бьёт по чужой груди: без цели, без смысла, без намерения ударить в важные точки — его не останавливают, ему позволяют, пока он не выдохнется, пока у него не заболят руки. Вэй Ин прячет глаза в сгибе плеча и шеи своего мужа, истомлённо и безлично прося: — Обнимите меня. И тёплые руки держат его; и это утешительно; и он плывёт в пустоте. (Он чувствует, как сотни рук рвут его на части. Он не против этого.)