Не навреди

Весь мир — иллюзия, не больше.

Создатель — мир, задумал так.

Ты можешь жить в нем так, как хочешь.

Твой выбор взвешен на часах.

За окном светает, тьма отходит, отдавая бразды правления свету. Но Чонгуку уже как три месяца плевать кто сейчас властвует за окном. День, ночь, дождь, снег, гроза, ураган — всё неважно. На часы, что светят циферблатом в темной комнате, расположившись на тумбе, смотреть не хотелось. Чонгук забыл как считать минуты. Помнится, каждая секунда была на счету, когда он выезжал на своей машине в больницу. Когда оперировал бедного омегу под мигалками скорой помощи. Когда копался в животе собственного омеги… Он потряс головой, зажмурил глаза, только не снова. Только не опять эти чертовы воспоминания. Три месяца прошло, а они, все такие же чёткие и ясные, пролетают перед глазами. Вставать не хотелось, да он и не встанет. Пролежит еще один бесполезный день в просторной и угнетающе пустой квартире. А мог бы сейчас слышать детские крики и до жути родной голос истинного. Да что уж там, он их скоро начнет слышать, если не последуют совету Юнги и Сокджина пойти к врачам, занимающихся душевными здоровьем.  Он хлопает ресницами, буравя идеально ровный и белоснежный потолок взглядом. Голова забита всем и одновременно ничем. Вроде и думается, но сразу же забывается. Он не может ухватиться за какую-то мысль, все разлетается в разные стороны, по разным уголкам мутного сознания. Тут — картинка мужа перед глазами, здесь — кафе Юнги, потом мысли о книге, которую Джисон не дочитал. Потом ребенок. Синие халаты, душащие маски, ослепительное для бедных глаз освещение, вонючая едким металлом кровь, оглушающие крики, запах. Едкий запах истинного в перемешку с запахом больницы, въедливой стерильности, горьких медикаментов, и в конце концов — смерти.  Чонгук привык. Не то чтобы он половину жизни проработал в этом убогом месте. Но уже два года после получения высшего медицинского. Он помнит как с радостью забирал диплом, с каким счастливым лицом стоял и улыбался на камеру для последних фото в университете, как праздновал с одногруппникам, как вылетел на следующий день в Пусан, как горячо рассказывал родителям об окончании учебы. Как радовался и представлял нормальную жизнь с бытовыми проблемами. С Джисоном.  Хотелось сейчас же исчезнуть. Раскрошиться на мелкие частички и унестись в другое измерение. Куда-нибудь, где боль не будет комкать внутренности, безжалостно топая по голове. Потому что иначе он не может объяснить раскалывающую головную боль. Наверное, не стоило идти в медицинский. Наверное, стоило послушать родителей и отправится в юридический или инженерный. С математикой он дружил, геометрия ему поддавалась. Но химию он не любил. Может это был знак того, что не нужно было становится врачом? Мужчина резко подорвался: кажется, он слышал грохот на кухне. Собака у него давно померла, кошек он не любил — те еще мерзавцы. Окна и двери закрыты. Точно не сквозняк. Становится страшно, сердцебиение учащается, голова кружится от резкой смены положения, в глазах немного темнеет, но Чон быстро приходит в себя и проходит через грязные вещи, задевая их ногами. Где-то шуршит упаковка недоеденных чипс. Тоже под ногами. Холодное железо, вроде банка колы. Тоже под ногами. Убираться желания не было, а на клиниг-компании Чон тратится не собирается. Он несколько раз спотыкается о весь этот бардак, матерится себе под нос, проклиная свое свинство и подходит к кухне, что соединена с гостиной.  Около плиты стоит мужчина с обесцвеченными волосами, от него пахнет гарью. Или не от него, а от того, что на плите за его спиной.  — Юнги? Ты что здесь забыл? — спокойно, спрашивает мужчина. — Ох, Чонгук, ты опять всю ночь пил? — Он разворачивается с неловкой улыбкой на лице, прикрывая то, что за его спиной. Рассматривает немного опухшее лицо напротив, волосы с жирным блеском и бледность по всем открытым участкам тела. Вот он, некогда лучший студент, трудолюбивый стажер, подающий надежды молодой врач. — Нет, я вроде как отошел три недели назад. И правда, сейчас он убивает свой организм фастфудом, от которого тошнит, но есть что-то надо. Сдался ему этот виски. Чонгук смотрит на Мина и мигает глазами, давая понять что внимательно слушает какого черта он тут ему лыбится и воняет гарью. — Чонгук-а, Сокджин просил навестить их в больнице. — Мужчина тут же мрачнеет, опуская взгляд вниз, но продолжает, — Ты им нужен. У тебя отличные навыки, Гук. Две специальности… Но его речь тут же обрубают на корню.  — Юнги, я не собираюсь больше никого убивать. — Это он решил сразу после его смерти. Он решил уволиться, чтобы больше никогда не чувствовать смерть на своих руках, только если собственную. Жалкую смерть. Он умрет от цирроза когда-нибудь. — Пусть Джин-хён не берет на свой счет, но я больше никогда не возьму в руки скальпель, — отчеканивает каждое слово. Злой. Почему? Потому что каждый чертов день на протяжении недели Сокджин названивает и просит выйти на работу, с которой он уволился по собственному. Наверное, Сокджин хочет помочь Чону выбраться из затянувшегося безделья и траура. Он знает как любит Чонгук свою работу. Знает, что она его утешала и одновременно была причиной многих беспокойств. Юнги вскидывает резко голову. Тоже взбешен. Они оба немного не умеют сдерживать эмоции, но Чонгук раньше не был таким. Он отличался чрезмерной эмпатией, был спокоен и мог с легкостью брать контроль над чувствами. Но мужчина пошатнулся в своем приобретенном по причине траура облике безмятежности. — Чонгук, ты идиот! — вот так вот тычет пальцем в его сторону Юнги. — Самый упертый баран, каких я еще не видел в своей жизни. Ты потерял свою семью, ты в ужасном отчаянии, и я понимаю, но там люди тоже теряют свои семьи. Ты нужен хотя бы Джину. Он столько раз порывался наорать на тебя, барана, но каждый раз осекался. «Ему итак плохо, буду я еще ему досаждать проблемами», — Юнги изобразил голос Джина, — Нам всем плохо от твоей скорби, не только мне и Сокджину но и всей клинике и ее пациентам. Им нужны хорошие врачи, а они всегда в дефиците. Ты умелый детский кардиолог, а дети там рождаются с пороками каждый день. И гинеколог ты хороший. Только представь на кого ты их оставил? На молоденького альфу, которого взяли из университета месяц назад? Все опытные врачи уже сидят по своим местам и не хотят менять место работы, так что нанять на твое место некого. Чонгук выглядел безразличным, отстранённым, будто его не задела речь друга, будто каждый день такое слышал. На самом деле нет. Чонгук врач, ему всегда было не плевать. Не плевать на пациентов, на людей. Он любил отдавать малышей в теплые руки омег, он любил видеть радостные слезы их альф, он любил смотреть на счастье. Он любил свое счастье. Хоть иногда и были смерти, но пока это не касается тебя, это не так больно. От первой смерти, которую пришлось наблюдать на практике, он долго отходил, ходил каким-то загруженным, думал о чём-то. Тогда эту девушку было не спасти. Весь коллектив поддерживал Чона, врачи и медсестры говорили что он сделал все, что было в его силах, но тот приходил домой и заваливался на кровать, перебирая ненужные сценарии дальнейшей жизни человека. Тогда было легче, рядом был Джисон. Ложился рядом и нежно перебирал волосы. Вторая смерть пришлась на только-только рождённого малыша. Чонгук тогда уже как никак смирился. Потом он все меньше и меньше проникался такими эмоциями, чувствуя только неприятный осадок и горечь от каждой потерянной души. Он делал всё что было в его силах, чтобы сохранить каждую жизнь, но он не Бог. Так что, хочешь ты или нет, ты смиришься со смертью и не будешь пускать слезы по каждой незнакомой персоне. Но возможности чувствовать никто не отменял. Никто не нажимал на кнопку «выкл» рядом с надписью «чувства». Просто они притупились и Чон уже мог держать лицо, изображая стальное равнодушие, когда внутри разрывается каждая клеточка от слов Мина. — Нет, — Твердо и уверенно, потому что не собирается снова надевать белый халат и помогать старушке смерти. Итак уже помог забрать ей несколько десятков жизней, среди которых две самые важные, самые любимые. — И у тебя яичница подгорела. Поздравляю, это были последние три яйца. — Чонгук сел на стул, обойдя Юна и не желая смотреть ему в глаза, смотрел в окно, где розовеет горизонт.  — Тогда я твои два яйца вырву и посидим спокойно, позавтракаем, бросил ядовито Юнги, нахмурившись, и повернулся к сковороде, обнаружив черный уголь. Удивительная штука эти яйца — постоянно у него подгорают.  Чон усмехнулся. Мин всегда такой. Юморной, саркастичный, но до жути добрый. Настолько, что готов оторвать яйца. — Тогда надо сходить в магазин. — Он заглянул в холодильник, освещающий помещение белым светом из небольших лампочек. — Да у тебя тут мышь повесилась! — Воскликнул Юн, потому что нашел в пустом холодильнике целое ничего.  — Повешусь скоро я, если ты будешь приходить, не предупреждая. А на счет магазина ты прав. — Чонгук развернулся на мужчину, что проверял каждый светло-серый шкафчик на наличие хоть каких-нибудь продуктов. Тщетно. Там ничего не было. Юнги сел рядом с Чоном, печатая что-то в телефоне.  — Как ты пробрался сюда?  И действительно. Чонгук не слышал хлопка двери. Или он уже слух теряет помимо затупленного обоняния?  — Дубликаты для кого придумали? —Юнги с вздернутой бровью и скептичным лицом помахал перед брюнетом ключом. Он часто навещал Чона, поэтому сделал дубликат. Да и самому альфе было так удобнее. Чонгук лишь провел рукой по лицу, нажимая сильнее на глаза, прикрытые тонкой кожицей век с сетью синих капилляров. Он уже забыл. Юнги перестает что-то печатать и убегает в комнату ничего не сказав. Ладно, Чонгуку не в первой наблюдать эти странности друга. Возвращается он уже с кожанкой и белой футболкой со светлыми джинсами в руках.  — Я написал список продуктов. Ты сейчас идешь в душ, а потом переодеваешься в это и мы идем в магазин. И это вообще никоим образом не обсуждается. — С довольным лицом стоит перед Чоном и размахивает одеждой в руках. — Они откроются через четыре часа, посмотри на время, — Чонгук кивает на телефон Юнги, в котором подсмотрел время, пока тот печатал список продуктов. Он тоже осмотрел скептично энергичного парня.  — Есть такая штука интересная. Круглосуточные магазины называется.

***

Они сидят в кафе. За окном долгий дождь стучит по стеклу, отбивая приглушенный ритм. Здесь деревянные темно-коричневые столики, панорамные окна, за которыми рассажены удивительно зеленые декоративные деревья. Их очень много, создавалось впечатление, что они не в центре Пусана, а в глубоком лесу, что защищает своими ветками, укрывая широкими листьями. Зелень вкупе с дождем создавала уютную атмосферу. Играла непринужденная музыка. Солнца особо не было видно, что хорошо, потому что Чонгук бы не выдержал ослепляющего шара, норовящего каждую секунду залезть в глаза. Не сегодня. Да и не завтра. И вообще лучше никогда, пусть такая погода сопровождает его вечность. Чтоб только над ним висела тучка и перемещалась за ним по мере его ходьбы, а на остальных плевать. Пусть им солнышко светит. Было бы забавно ходить постоянно мокрым и недовольным, ворчливым дедом. Бесить всех лучистых зайчиков своим пасмурным настроением. Как и сейчас. Слишком уж громко смеётся один посетитель кафе, сверкая своей улыбкой. А рядом не отстает и также ржёт, видимо, альфа смеющейся омеги.  А ведь красивая пара. Видимо еще ребенка ждут. По округлому животу и дураку понятно. Чонгук мысленно ударяет себя по лицу за тупость, итак же понятно, что пара. Почему-то хочется вернуться на работу. Лишь на мгновенье это желание врезается непрочной мыслью в сознание и не дает теперь спокойно сидеть. Резкая мелькнувшая идея позвонить Джину сбила альфу с толка. Хочется вновь ощутить маленьких детей на руках, визги, слезы их родителей. Чонгук отбрасывает эти мысли. Ерунда. Незнакомый омега сидит довольным, с мягкими, на вид, каштановыми волосами, песчаной кожей. Он такой здоровый и живой, искрится весь. Голос бархатный. Рост намного выше среднего омеги. Глаза, правда, не видно, но наверное они тоже красивые. И тупо-квадратная улыбка бьет под ребро таким же тупым предметом. Кто вообще так улыбается? Чонгук ни разу не видел такого. Удивительно. Запах Чонгук не чувствует, тут всё перемешивается, да и он вроде как потерял способность улавливать ароматы. Омега на вид мягкий и нежный. Видно, что ему плевать на окружающих, что не есть хорошо, потому что правила в общественных местах никто не отменял. Хотя, громко и заливисто смеяться разве кто-то запрещал? Наоборот, люди оборачиваются и подхватывают улыбки, смотря на искреннего парня. — На что ты там пялишься? —Юнги щелкает перед глазами, обращая внимание на себя.  Чонгука выпускает из своего плена счастливая пара, и он даже немного вздрагивает от резкого перемещения мыслей с омеги на Мина. — Ничего. Ты что-то говорил? — Чонгук уже не смотрит на омегу, но слышит его фразу, удивительно почему именно эту фразу его мозг решил уловить? Она вроде не особо громкая, по крайней мере он не должен был услышать ее, потому что сидит довольно далеко. — Фу, от кого так несет цитрусами? Ненавижу их. Омега оглянулся, желая найти источник запах, но так и не нашел и обернулся обратно к альфе. Чонгук усмехается. Конечно от него так «несет» цитрусами. Потому что это его, черт возьми, природный запах.   — Не пожалею когда-нибудь тебя и изобью. —Юнги тут же шуточно замахивается кулаком от того, что его не слушают уже около двадцати минут, пока он рассказывал всякую чушь. — Ага, верю. Просто кому-то тут не по душе мое присутствие. — Снова перемещает взгляд на парня. Он усмехается, прикрывая глаза. А Джисону нравились цитрусы. С детства бегал за Гуком, чтобы его окружал этот непринужденный запах. Он не был приторным, не был слишком навязчивым, он был свежим. Это все что мозг Чона запомнил про свой запах со слов Джисона. С возрастом запахи становятся менее отчетливыми, к тридцати годам они уже не ощущаются. А в детстве они сильно выражены. — Чонгук, плюй ты на этого громкого омегу. — Чонгук немного приподнял брови. Он не ожидал, что Юнги так быстро разгадает тайну, из-за которой Чон не слушал его. Юнги же заметил взгляды и то, как Чон, едва заметно, опустил уголки губ, уже не улыбаясь, когда услышал слова омеги. — Приезжай сегодня в больницу, оформляй документы и восстанавливайся в должности. Пора уже начинать жить заново.  Чонгук бы с радостью. Отпустить уже давно надо, да, он не спорит. Глупо убиваться, по кусочкам резать кровавые раны и слезы лить. Три месяца уже не заживает, ноет, пора научиться жить с этой болью. Ему уже никто и не поможет, но он ведь может? Может ведь помочь. Не себе правда. Кому-нибудь другому. Может даже этому громкому пареньку с удивительной улыбкой. Чон не называет её, красивой, он раньше не видел такой, ни у кого. Оттого и странная. И сам парень странный. Он одет исключительно богато для обычного кафе, в которое явно не сунутся люди с заработком в сотни раз больше среднестатистического человека: бежевые шорты-бермуды, в такую-то погоду прохладную, белая шелковая рубашка, создающая ощущение свежего воздуха, который дует обычно по утрам, где-нибудь за городом. Длинные объемные рукава прикрывают фаланги аккуратных пальцев с одним золотым кольцом на безымянном. Замужем. Браслетов или часов альфа не видит. На тонких для нормального человека ключицах висит такая же тонкая серебряная цепочка. Образ без лишних деталей, всё на омеге сидит чрезвычайно гармонично и приглушенно. Не вызывающе, не привлекая внимание одеждой, пусть та и выглядит дорого. Кажется это называется тихим люксом. Возможно, Чону просто кажется. Поднимаясь выше Чонгук наблюдает, несомненно, красивое лицо омеги. Плавные черты, густые брови, идеально ровные, несильно пухлые губы. Каштановые волосы, которые колышутся при каждом резком движении омеги в эмоциональном порыве. Одним словом — гармония всех элементов в одном человеке. Плавность движений. При этом омега мог иногда резко засмеяться с шутки альфы напротив него. Глубокий взгляд, который не прожигает, не холодит, не сверлит дыры. Он просто будто наполняет собой, позволяя погружаться в свои мягкие карие цвета радужек. Почему-то Чонгуку показалось, что там безопасно. Там есть успокоение, потому что омега смотрел с лаской. Хоть и не на Чонгука, но сам Чон видел его и бессовестно разглядывал, позволяя себе еще на несколько секунд погружаться в эти глаза.  У Джисона были голубые. Этот же омега совсем другой, хоть карий и доминантный ген, который преобладает у большинства на Земле. И таких как он еще несколько миллиардов.   Обувь он не видит, так как обзор на ноги закрывает стол и сидящий перед ним альфа. Очки дополняют этот образ.   Из мыслей вырывает голос Мина. — У Сокджина завтра день рождения, помнишь? Он зовет нас в бар, проветрится так сказать, — Юнги по хозяйски распластался на зеленом диванчике и довольный, словно кот, смотрел на парня напротив. Так вот чего он такой радостный. Предвкушает уже как будет цеплять омег. Или альф. Ему в общем-то без разницы, он же бета.  Чонгуку не хочется в бар. Он любит это кафе и пришел сюда только по причине того, что бариста вкусно готовили кофе, все таки Юнги умеет нанимать людей. Так бы он вообще не вышел из дома, только за продуктами.  — Не хочу. Надо будет поздравить Джина, но я не поеду никуда. — Он потряс головой, снимая дымку, что засела сразу как зашел в кафе. Первый выход в свет так сказать, до сих пор некомфортно.  А сидеть в темной комнате среди срача тебе комфортно, да? —пролетает в мыслях. — Чонгук, надо проветрится, — спокойным голосом сказал, перегнувшись через весь стол и похлопал друга по плечу.  Чонгук правда не понимает зачем. Трахаться и напиваться до упадка он не собирается. В первом не видит смысла, это значит осквернить память истинного и, вообще, секс с незнакомцами не в его принципах. Второе тоже не вариант. Он только отошел от жуткого алкоголизма длиной в два месяца. Не надо ему это, он же не идиот снова окунаться в мир забытия алкоголем. В опьянении приходят образы, и шепчут, шепчут, громко так. Невозможно стерпеть, кожу рвать хочется, уши проткнуть лишь бы не слышать их. Он больше не упадет в эту яму.  — Так и скажу: Чонгук не уважает старших. Окей, — Юнги после долгого молчания второго решил использовать грязные методы. Манипуляции. Чтобы тот сходил развеялся. Чонгук тут же отозвался на его уловку и всплеснул руками с недовольным выражением лица.  — Ну да, Юнги такой добрый и хороший и совсем не пытается бедного Гука затащить в грязный бар. Не хватает еще встать и поклонится. Слишком уж у него гадкий друг. — Эй, не дерзи тут у меня.  Они еще несколько десятков минут болтали и Чонгук попрощался с Юнги, выходя из кафе. Он подошел к парковке, где стояла идеально черная бмв пятерка м60. Машина дорогая, любящая скорость, но Гук давно уже забыл страсть высоких цифр на спидометре. Он собирался садится и уезжать скорее в свой заросший грязными шмотками дом, как опять слышит обрывки фраз омеги и альфы, которые шумели в кафе. Он прислушивается и начинает доставать телефон, чтобы залипнуть на рабочем столе, будто не подслушивает вовсе, а пишет кому-нибудь. Ему непонятна причина почему хочется постоять и узнать об этих парнях чуть больше. Он же не ребёнок, чтоб вот так по-детски стоять и внимать разговорам взрослых.  — Здорово, жаль ты с ними не можешь полететь, — говорит альфа, опираясь на белоснежную машину.  — Да, Хосок-а, я бы тоже хотел с ними в Париж. Я там был уже по работе, но с семьей еще нет, папа с мамой решили что мне опасно. В любом случае, Минхо сказал, что обязательно отвезет меня туда, как только я рожу. — В его голосе слышится улыбка, сам он опирается на другую машину точно такого же черного цвета. Чонгук даже узнает модель тачки, хмыкая себе под нос. Этот человек явно миллионы гребет, раз хватает на такой итальянский внедорожник. Чонгук опять легонько встряхивает голову и уже точно садится в машину. Не его дело, итак много личного узнал. Будет теперь чувствовать себя как нашкодивший пацан.