Солнечные лучи

Светлые кудри Сашки отросли к весне и в беспорядке разметались по подушке. Светит в окно яркое, молодое солнце, и себя в кои-то веки Дима чувствует совсем новисом таким, ну как будто двенадцатилетка снова! Рядом с Сашей так часто, и дело не в том, что тот старше на год — вообще этого обычно не чувствовалось, будто родились в один год, в один день… Как-то Светлана Владимировна сказала, что они — двое из ларца, прям как в старом мультике, советском ещё. Они, понятное дело, поржали, и про ларец тогда ещё не конкретизировали — нечего было так-то тогда конкретизировать. А Димка счастливый. Вот уже полгода как счастливый… не скажешь же, что обладатель? Ни Сашкой, ни чем-то из его частей тела он не обладает, просто это, права продвинутого юзера, что ли, ему дали? Тьфу, ну и мысли у него с утра!.. Голова без кофе привычно тяжёлая, старость не радость, как бы ни чувствовал себя в душе новисом, а телу уже двадцать три. Дима старается кофе особо не пить — и так сосуды шакалят, через вращение краснеет как рак, но с утра-то можно, если некрепкого. Сашка чувствует, кажется, его взгляд, потягивается и приоткрывает чуток глаза, как всегда один чуть сильнее другого. Щурится на солнце, оно ему прямо в зрачки, прямо в радужку, и в этих лучах она кажется прозрачной как слеза, чуть только серебристой. Сашка красивый. Может, не все так скажут, но Диме на всех как-то поебать. У него в этом вопросе решающий голос — Саша же его… «Парень?» Почему-то звучит пошло донельзя или даже смешно. Вот как-то совсем с ними не вяжется типа такого, что у них прям отношения, за ручку, свадьба в Амстердаме, Светлана Владимировна в роли растроганной матери, а Евгений Владимирович — в роли гордого отца. Не про них всё это. Просто Саша — его. А Дима — Сашин. Вот так, всё совсем незатейливо и без лишних категорий. «А ты для меня — Дима». Саша это несколько раз говорил, и звучало это чище и слаще любого признания в любви. Что там все эти «люблю, трамвай куплю», как любят — так и разлюбят, а от этого «просто Дима» уверенностью просто дышало, такой, словно из неё можно было экзоскелет вылепить и передвигать хоть самого травмированного фигуриста на свете. Им, к счастью, рано. То ли «помирать рановато», то ли «no time to die», каждому в этом фольклоре своё место, и велика ли разница, какое именно? Никакой тогда не было разницы, и самому Диме было плевать, что с деревяшкой остался. Потому что Саша, его Сашенька, замечательный, тёплый — с медалью. Бронзовой — за чемпионат России, и нахуй платиновой — за безумие, отчаяние, неудержимость свою эту бешеную, теперь и со вкусом юмора. Дима его местами прям-таки заново узнавал — Сашка, конечно, неулыбой никогда не был, но сейчас прям всерьёз нацелился на пост главного шутника сборной. Мишу, как всегда, было не обойти, на этот раз в номинации троллинга широкой общественности, но у них своя лига — предпенсионная, чилловая немножко, и чисто в удовольствие от того, что делают. Номер был у них один — договорились с ребятами, в конце концов, не они одни тут номера меняют, то ли у всех свои междусобойчики, то ли половина сборной решила пропагандировать своим примером то, что пропагандировать было запрещено. Диме было, по сути, похуй, главное — им не мешают. Сдвинуть кровати, забраться под одно одеяло — и просто вот так лежать на боку и смотреть друг другу в глаза. Саша даже моргал красиво, а уж как улыбался! Светло улыбался, тепло и по-тихому счастливо, счастье любит тишину. Конечно, в грин руме-то во весь рот, да и на пресске, с его чуть кривоватым зубом. По мнению Светланы Владимировны, в целом поддержанному Софой, это несколько параллелило Сашу с разбойником Кудеяром, Диме было снова, по сути, похуй — целоваться это не мешало, а так Саша для него был бы самым красивым, будь у него хоть все зубы веером. А вот так, наедине — тихо. А Дима улыбался в ответ — так, будто постепенно, наконец, верил, что это не сон, из улыбки с каждым разом пропадала капелька робости, потому что Саша — вот он, протяни руку и коснись. Вымотались они тогда оба страшно, так и заснули в обнимку. Просто, без лишних телодвижений. Молодёжь за стенкой всё возилась, Саша буркнул что-то в том духе, что если Марк там тоже участвует — сам Саша вот сейчас прям встанет и раздаст младшему братских пиздюлей, потому что с его спиной лежать надо, желательно не шевелясь, а не устраивать декадентские оргии в клубах дыма ашки со вкусом сникерса. — Такие бывают? — удивился Дима. — Да хер их знает, я не пробовал, — Саша прямо лёжа на боку пожал плечами, выглядело забавно донельзя. — Ну их к чёрту, без нас разберутся, мальчики уже большенькие, пора мозгами учиться пользоваться. А нам бы поспать, а то показалки завтра. Спать рядом с Сашкой тепло и хорошо, как привалится — как печка натопленная. Дима так-то мерзляком не был, на льду как-то даже самый большой мерзляк постепенно адаптируется, но почему-то нравилось вот так, под одним одеялом, хотя под полуторным, конечно, не то — и сами как бы не две феечки Винкс, да и была временами у Саши дурная привычка пиздить во сне одеяло. А потом Кэ-Пэ-Ка был, и в одной команде в кои-то веки, и мороженое на этот раз он лично у Сашки отбирал, пока не наел себе ангину пятым по счёту. Прятать мороженки приходилось в себя, скажем так, нет, всё прилично — через рот, так сказать. — У тебя нос белый, — дразнится Саша. — Спасибо что не спина! — закатывает Дима глаза в ответ. — Это уже совсем детский садик «Тормозок», младшая группа. — Да я серьёзно вообще-то, мороженым угваздал. Дай сотру. Саша пальцем прям стирает и рассеянно слизывает с пальцев эту злополучную каплю мороженого. Вроде выглядит совершенно не секси, но это для кого как. Для Димы, например, очень даже — до дрожи в коленках, пусть мгновенной, сдерживаться всё же надо было, пропаганда недозволенного в камерах Первого Канала — всё же чересчур. Про секс они как-то и не заговаривали — спали в одной кровати, обнимались, дурачились, целовались не то чтобы часто, но бывало. И Диме этого хватало, правда, секс он не создавал, там Лиза ответственная по этому вопросу, ну, насколько он со своей голубой колокольни судить мог. Хватало — но он бы душой покривил, если бы сказал, что не хотел. Весеннее утро тёплое и светлое, не надо на тренировки — тренеры махнули рукой и дали всем небольшой перерыв. Все «соколы» в итоге как-то мгновенно оказались в Питере — Марк с заговорщицким лицом шмыгнул куда-то в сторону Юбилейного — «только тсс, никому!», потом, кажется, планировал с Артуром потусить. А Сашка вот, к Димке, ну, то есть, не совсем к Димке — квартиру сняли вот на несколько этих суток. Потому что новых нотаций от родителей Дима слышать не желал. Может, это и по-трусливому как-то было, Дима даже повинился, что вот, не имеет смелости жить так, как хочется, родителей переубедить, прячется с любимым человеком на съёме от всех. Саша на него посмотрел по-доброму, но как на идиота. — Да не бери в голову, Дим, ну чего ты? Ты не обязан их вот прямо переубеждать, и вообще — прятаться и так бы пришлось. Не благополучная Америка, да и мы не Джонни Вейры. Я особенно, — он усмехнулся, да и Димка тоже — как представил Сашу в чём-то типа Бэд Романса, так вселенная и сложилась в коробочку от силы когнитивного диссонанса (рэпчик вышел — Окси нервно курит). Спать рядом хорошо и спокойно, не мучают смутные кошмары, которые часто приходят в последний год, может — меньше. Они Диму настолько в себя вобрали, что произвольная — и та про них, про прекрасный мир, который рушится осколками. Не лучшее моральное состояние у него тогда было, прямо скажем, но теперь сильно всё иначе. Сильно. И в центре рухнувшего мира его нерушимым столпом — Сашка. И с ним не страшно. Солнечные лучи похожи на тёплый ручей — ассоциация, конечно, пиздец странная, но другой и нет. — Давно проснулся? — Спрашивает Сашка и широко зевает, не прикрывая даже рукой рот — лениво, да и незачем, все свои. — Не, не особо, минут десять как. Лежал… на тебя смотрел. «И думал, что это магия какая-то, сука, что ты рядом». Сашка словно мысли его читает. — Если что, никуда исчезать не собираюсь, ну? — Тянется к Диме, обхватывая тёплой ладонью за шею, притягивает к себе. Дима молча его целует. Вроде всё как раньше — иногда до сих пор то носами столкнутся, то зубами и матерятся потом, но всё лучше выходит. У Сашки вечно пересохшие до корочки губы, целуется он вроде и неторопливо, но взахлёб, безотрывно, легонько толкается языком. Дима Алиев нихуя секс не создал, да он и целовался разве что в щенячьем возрасте шестнадцати годиков, и ведёт его от этого по-страшному, раз от раза всё сильнее, и должен был однажды настать момент, когда его растащит и прорвёт. И он наступает сегодня. Сейчас. Дима опирается руками поверх Сашиных плеч, мельком заглядывает в глаза — спокойные, тёплые, ласковые. «Можно. Тебе можно». Тонкая, почти белая кожа на Сашиной шее, Дима осторожно ведёт по ней губами, мелкими поцелуями. Сашка переворачивается на бок, обнимает за талию, прижимает ближе, широкая ладонь чуть с нажимом медленно ведёт по спине, и Дима вздрагивает. Нихуя Дима Алиев секс не создал и вообще в двадцать три впервые и пытается узнать, что это за зверь такой. Тёплая ладонь скользит к шее, втягивает в новый поцелуй. Может, это всё по-детски смешно со стороны смотрится, нелепо и почти невинно — Диме кристально поебать, его будто утягивает в омут. Пересохшие губы коротко целуют плечо, короткий мазок языком к шее — и улыбка, и взгляд в глаза. Незатейливое всё, как сам Сашка, как его Сашенька, и от этих широких, неловких немного касаний у Димы встаёт почти мгновенно и каменно. Он выдыхает сквозь зубы, получается — как от боли в расшибленном об лёд колене. — Что такое? — в голосе Саши — нотки беспокойства и забота, всеобъемлющая, всепоглощающая. — Мне… мне хорошо, — Дима запинается и, кажется, краснеет, хотя казалось бы — ну встало и встало, сто раз на льду такое было, но сейчас-то не на лёд! На Сашу. Тот, кажется, догадывается. В квартире батареи жарят что надо, спали в одних трусах — только руку достаточно опустить пониже. Дима закусывает губу, чувствуя прикосновение сквозь ткань, пальцы опутывают его член будто сеткой, он не выдерживает — коротко толкается вперёд, а в голове внезапно заполошная мысль — а если нет? «Да». А дальше было светло и хорошо, словно калейдоскоп вращался цветным куполом перед глазами от чуть резких, но бесконечно ласковых касаний, и сам Дима слепо тянулся навстречу, стремясь приласкать в ответ. И на сетчатке глаз закольцованной плёнкой писались кадры и ноты оседали на барабанных перепонках. Полуприкрытые Сашкины глаза, чуть приоткрытый рот, тяжёлое дыхание, румянец во всю щёку яркими пятнами на светлой коже. Кажется, люди закрывают глаза — Дима чувствовал только, что широко распахнул свои, перед которыми всё сливалось в марево, в солнечные зайчики, в блеск Сашиных глаз. Неловко, рвано, и как-то совершенно при этом… обычно, будто так и надо, будто так было уже не раз. Как будто так будет до конца дней. И лучше — тоже будет, хотя кажется — лучше уже нельзя. Яркая вспышка, Дима вскрикивает — и утыкается лбом в чужое плечо, чувствуя, как по всему телу Сашки пробегает короткая дрожь, а над головой — рваный, захлёбывающийся вздох, как будто воздух вдруг стал вязким, как будто сложно дышать. Дима медленно поднимает руку к лицу, солнечный луч скользит по белым каплям на ладони. — Сейчас, вроде салфетки тут были, — свой севший голос Дима не сразу узнаёт. Тело как ватное, он с трудом садится на кровати. Сашка щурится и качает головой. — Да не было нифига, а на кухню лень тащиться. Задумчиво смотрит на свою ладонь — и попросту слизывает в пару движений, вытирая ладонь об бедро, усмехается. — Вот и вся недолга. По телу походит запоздалая дрожь. — И тебе это, норм? — спрашивает Дима, чувствуя себя удивительно тупо. Сашка чуть закатывает глаза: — Сколько ж раз говорено — это ты. Что-то в груди сжимается, по-хорошему сжимается в тысячный раз. Димка облизывает собственную ладонь — не идти же теперь за салфетками. Вкус как вкус — солоноватый, совсем не противный, так что реально, кажется, норм. — У тебя нос белый, — Сашка озорно улыбается. — Опять! Димка ржёт, чувствуя, как его притягивают к себе, целуют в нос, слыша ответный смех. Опрокидываются на кровать и лежат так, сплетшись в какого-то ебучего осьминога Пауля, потому что сил нет сейчас идти и варить кофе, и даже растворимый мутить. Из окна льются потоки утреннего света. Всё хорошо.