Красная омела

Черное, черное, черное, все имущество Уэнсдей было черным в ее уголке общей спальни.  Тем не менее, к ее удивлению, что-то яркое и красочное пробралось через невидимую границу, проникнув в ее атмосферу. Оно было красным, ярким, как роза, с зелеными вкраплениями, как листья, и висело над головой, как свет. Но у этого не было никакой цели, никакой цели вообще.  Уэнсдей, по сути, испугалась этого.  – Что это?, — спросила Уэнсдей через некоторое время в быстрой инквизиторской манере, привлекая бурлящее внимание Энид.  Блондинка крутила волосы, расчесывая их кончики, как будто она не делала ничего необычного. Но, бросив быстрый взгляд на ее сторону спальни, стало очевидно, что именно она была виновницей того, что повесила столкновение цветов на потолке.  — О? Я не думала, что ты будешь возражать. — Энид попыталась небрежно отмахнуться от этого, ведя себя так, как поступает каждый нормальный человек. Кое-где так и было, но в общежитии действительно чувствовалось, что это ущемляет личное пространство Уэнсдей.  Если бы она захотела, то могла бы на это зашипеть, но Аддамс больше беспокоила небрежность волчицы.  – Возможно, я не умру, но она должна была обязательно входить в мою часть комнаты? — Пожаловалась Уэнсдей. Она указала вверх, уперев руку в бедро, глядя вниз на ярко-красные ягоды.  Если другие не знали, это была омела. Что-то, что Энид было особенно поражено. У нее даже были праздничные свитера и другие яркие вязаные вещи, чтобы поднять настроение. В этом году она немного смягчила обстановку, но одной вещью, с которой она не собиралась сдвинуться с места, была ее омела.  – Это центр комнаты. Все знают, что его нужно повесить прямо посередине. — Ее информация была неверной. Уэнсдей, как бы она ни презирала некоторые вещи, касающиеся цвета, знала, что обычным ответом было ставить его прямо под дверным проемом. Но озвучивание этого мнения означало, что Аддамс не позволила Энид получить такое удовольствие, и если она к тому времени упустит что-то подобное, то неизвестно, какая еще яркая мерзость поселится в ее уголке комфорта.  С легкой ухмылкой и шевелением одной из бровей Энид, она ожидала, что черноволосая узнает. Она как будто насмехалась над ней, добиваясь стимуляции, чтобы вытащить ее из раковины. Многих раздражала прямолинейность Уэнсдей, но не Синклер. Ей нравилось, как кто-то может быть верен своей форме, даже если Уэнсдей была полной противоположностью ей.  Не черно-белое напротив, более яркое и мутное.  А вы знаете, как говорят — противоположности притягиваются. Не прошло и доли секунды, как они соревновались в гляделки, Уэнсдей уступила, зная, что встретила свою партию. — «Я думаю, ты знаешь ответ, который я собираюсь сказать, но, Энид, она должна быть под дверным проемом. Поскольку она для...» – Для?. — размышляла Энид, облизывая губы. Она встала из-за своего туалетного столика и шагнула вперед, держась за линию.  Уэнсдей не могла оторвать глаз от нее и ее нежной походки. Это было заманчиво, даже если она была безвкусной и яркой без сине-черной униформы. Жарко и сухо... Ей только что пришло в голову что-то новое. Уэнсдей держала ее кончик во рту, становясь все более осведомленной.  Это было очень непохоже на нее. Энид что-то с ней делала. И, не пересекая границу, Уэнсдей не была уверена, что происходит.  – поцелуйчик! – Именно Энид чудесным образом закончила фразу Уэнсдей, выпятив губы и дёрнувшись носками вперёд. Она была нетерпелива. Явно желая этого между ними.  Но Аддамс к этому не привыкла. Нежность, любовь, забота — все это Аддамс испытывала по странному случаю, но только не к своей соседке по комнате? Та самая девушка, которая действительно терла свои шестеренки всеми своими красками и мелодиями, хотела ее? Она должна была мечтать. Или, ну, кошмар в ее случае.  Тупо уставившись Уэнсдей, отшатывалась назад, и все же, как бы она ни пряталась на краю своей кровати, было трудно забыть биение и боль ее сердца. Вот откуда исходил жар, струящийся сквозь нее новое необузданное тепло, почти зажигающий ее, как лампочка. Дрожа, Уэнсдей обвила ее руками, почти боясь продолжить.    Что это было?   Была ли это любовь?   Она не хотела в это верить. Будь проклята Энид и ее дурацкая омела, она разрушала все, что делало Уэнсдей собой.  Тем не менее Энид терпеливо ждала на краю, раскачиваясь взад-вперед на носочках, без единого слова изучая брюнетку.  Тишина была оглушительной, откровенно удушающей. Уэнсдей не могла дышать. Она любила… нет, любила кого-то? Кто-то новый? Было ли это справедливо по отношению к ней? Уэнсдей была изгоем, рожденной жить по своей собственной воле, значит ли это, что теперь это соответствует норме?  Было слишком много вопросов, которых девушка не знала, теряясь в собственной голове с зарождающимися эмоциями и бурлящим жаром.  Но все эти заботы медленно оставили ее, когда теплая ладонь прижалась к ней сверху, излучая достаточно тепла для них обоих. Это была Энид, и она пересекла барьер, чтобы утешить ее.  И вдруг вновь обретенная ясность, с ярко-красным пятном над ними, стала очевидна для Уэнсдей. Чувство внутри нее было красным. Красный для любви и любви был подарком от Энид. Ее Энид, та самая, с которой она столкнулась пятнадцать дней назад, ссорилась и ссорилась.  Волчица медленно отвела ее от жесткого края матраса, потянув обратно в центр комнаты. Обе они стояли под омелой, вглядываясь в нее новым светом. Гот выдохнула, пытаясь не обращать внимания на назойливые мысли о том, каким ослепляющим был красный цвет и каким непраздничным было ощущение украшения, но снова Энид потерла о себя ладонь, ее молочно-гладкая влажная рука гладила поверх бледного и изящного лица Уэнсдей, заверив ее, что между ними все в порядке.  Это было лучше, чем хорошо.  Уэнсдей подняла голову и посмотрела в ее завораживающие глаза. Все цвета в глубине ее голубых глаз больше не были такими удушающими для Уэнсдей, став естественными самодовольными оттенками. Ей, если бы она могла в этом признаться, скорее нравилось общество Энид, ей нравилось, насколько подающими надежды и смущенно сблизившимися они стали.  Этому также способствовал поцелуй.  Энид сделала первый шаг, опрокинувшись и прижавшись губам к Уэнсдей, которая не возражала против этого. Легкие скудные стоны сорвались с их губ, когда поцелуй углубился, вовлекая маленький язычок. Это было мило и не более чем коротко, когда Аддамс переместилась из ее четверти комнаты в сторону блондинки.  Руки гота, скрытые длинным черным платьем, покрылись мурашками, но оборотень знала. Она что-то пробормотала, переплетая их губы, и Уэнсдей покраснела, румянец на ее щеках был ярким и приветливым.  это был второй раз, когда Уэнсдей позволила цвету приблизиться к ней. Сначала это была ладонь, теперь румянец. Красный действительно был манящим цветом, недаром его называли цветом любви.  Через мгновение Энид отстранилась и прервала поцелуй. Ее губы были пухлыми и влажными, то же самое относилось и к Уэнсдей.  Вскоре вернулась тишина. Ни один из них не знал, как бороться с тем, что они только что сделали, хотя обе без слов знали, что жалоб нет.  Наконец, после продолжительного вздоха, Уэнсдей снова указала на омелу, побуждая Энид на этот раз обратить внимание.  – У тебя приятные губы, Энид. Но я думаю, что омела лучше всего смотрится над дверным проемом. —  Аддамс переместила свою парящую руку на балкон, предлагая второй раунд.  –Ох ох!. —  Глаза Энид блеснули от восторга, поняв, что Уэнсдей хочет еще одного поцелуя.  Прижавшись к ней, она приподнялась на кончиках пальцев ног и схватила омелу, переместив ее туда, куда предложила брюнетка. – Сюда?. — Энид расцвела самой яркой улыбкой на лице, выплеснув новую волну тепла в Уэнсдей.  На этот раз она не вздрогнула, шагнув первой туда, где снаружи падали крошечные кусочки снега. –Я прошла и думаю, что что-то упустила. — Уэнсдей пошутила в своем обычном стиле.  Энид рассмеялась, подошла к Уэнсдей и обхватила ее щеки ладонями, целуя ее глубже и дольше. Уэнсдей приветствовала это, наконец, почувствовав себя как дома со своей любовью.