Крещендо

Цепочка с перевернутой буквой «w» взмывает вместе с Уэнсдей в воздух, а затем шлепается на пол, отлетая на каменные плиты Невермора. Рядом падает что-то тяжелое, куда тяжелее и цепочки и самой младшей Аддамс. Все звуки затихают, и единственное, что способно уловить расфокусировавшееся сознание Уэнсдей — полосатый пиджак и светлые длинные волосы какого-то мальчишки, что так неуклюже и бесцеремонно улегся на нее сверху. Тогда она еще не знала, что бесцеремонность в комплекте с пристальным, исподлобья, взглядом — отличительные черты Ксавье Торпа. Он не похож на рыцаря в сияющих доспехах, не считать же за доспехи дурацкую школьную форму, да и о спасении она не просила, а потому Уэнсдей одаривает Торпа полным презрения взглядом и уходит не обернувшись. Ксавье потерянно стоит посреди двора, вытянув свои длинные руки вдоль тела. Свет играет на крыльях расколотой статуи горгульи. Он учит ее стрелять. Уэнсдей поджимает тонкие губы, глядя на то, как выпущенная Ксавье стрела тихим легато попадает в край мишени. В груди поднимается волна недовольства, и Уэнсдей без сожаления отрывается от припасенного на обед сочного яблока, подкидывает его в воздух, и яростно прошивает несчастный фрукт насквозь, пригвождая к центру мишени. — В яблочко, — усмехается она мысленно, с трудом сдерживая непрошеную улыбку, довольная невольным каламбуром. Ксавье все так же потерянно стоит рядом. В тандеме с ней он выглядит особенно глупо. Ворон в груди Уэнсдей громко хлопает крыльями. Она молча смотрит на свою нарисованную копию. Воздух вокруг вибрирует, грозясь прорваться яростным стаккато невыплеснутых эмоций и невысказанных слов. Ксавье поднимает руку, и портрет оживает —Уэнсдей расправляет плечи, проводит смычком по виолончели, и музыка наполняет комнату. На секунду настоящая Уэнсдей забывает как дышать. А потом наваждение рассеивается, и она позволяет злости и ярости завладеть ею полностью. Она убегает, но движения смычка под аккомпанемент руки Ксавье с тех пор преследуют ее куда бы она не пошла. Когда наручники смыкаются на его тонких запястьях, Ксавье поворачивается к Уэнсдей спиной с едва уловимым «почему». Больше он ничего не говорит, просто уходит, подгоняемый не слишком любезными тычками в спину от старшего Галвина. Уэнсдей тоже молчит, и когда за Торпом захлопывается дверь, чуть слышно выдыхает. Внутри ее грудной клетки что-то тихо скребется. — Игра воображения, — сказала бы сама себе Уэнсдей, не будь она начисто лишена последнего. - Сожаление? — предположила бы Энид, поделись с ней Аддамс. — У тебя проблемы с выражением эмоций, — в голове Уэнсдей звучит голос Валери Кимботт. Возможно, доктор Кимботт и права, только вот какая незадача, — доктор Кимботт лежит на глубине шести футов под землей, а у Уэнсдей нет ни лопаты ни особого желания откапывать Валери. Скрежет в грудной клетке похож на начинающуюся простуду. На нем цепи — массивные, прочные, такие не разорвет, пожалуй, даже Хайд. Это же ее рук дело, результат ее неверных выборов и доверия не тем. Секунду Уэнсдей смотрит на обвивающие талию Ксавье тяжелые звенья, а потом душит в себе угрызения совести и просит о помощи в своей привычной манере — сухо и деловито. Эмоции всегда мешают, эмоции всегда делают только хуже. Ксавье кричит на нее, и цепи звенят на нем мелодией похороненных надежд. — Ворон всегда один, — шепчет Уэнсдей невидимая Гуди Аддамс, — и впервые Уэнсдей хочет послать своего дальнего предка в самый ад, лишь бы та замолчала навсегда. Когда Крекстоун всаживает ей клинок прямо в грудь, и Уэнсдей пыльным мешком оседает на пол, так некстати испачкав юбку и обувь своей же кровью, последнее что она видит — виолончель. Не ту, что лежит сейчас наверху в Офелия Холл, но ту, что оживает под ладонью Ксавье Торпа на холсте в его мастерской под мерный стук дождя по крыше. Смычок все яростнее летает по струнам, косы давно растрепались, и теперь свисают по плечам неряшливыми жгутами, а мелодия звучит все громче, все отчаяннее, взмывая под потолок. Уэнсдей теряется в музыке, закрывает глаза и чувствует, как длинные пальцы Ксавье сжимают ее холодную безвольную ладонь. — Я вижу тебя, — шепчет он ей в ухо, — просто поверь мне. Уэнсдей яростно мотает головой — нет, не поверю, оставь меня, прочь, прочь — и тихий скрежет в груди становится крещендо. В предсмертной агонии она готова поклясться что видит огромного черного ворона, вырывающегося из залитых алым складок платья. А потом наступает темнота. Когда вездесущий и на первый взгляд неубиваемый Крекстоун снова возникает на ее пути с посохом наперевес, Уэнсдей на мгновение мешкает, и возможно, это промедление могло бы сыграть роковую роль для ее еще не вполне восстановившейся жизни, если бы не стрела. Ксавье появляется позади нее, и Уэнсдей скорее сначала чувствует, чем видит арбалет в его руках, угадывая вибрации натянутой стрелы за спиной. Наконечник нацеливается на Торпа под взмахом ладони Крекстоуна, и Уэнсдей рефекторно прыгает вперед, принимая удар на себя. Стрела впивается кошачьим когтем ей в плечо, вызывая фонтан кровавых брызг, все звуки вокруг затухают подобно диминуэндо в музыке, а Ксавье нависает над ней, как и в первый день Уэнсдей в Неверморе. Она снова сердито машет головой — уходи, уводи остальных, — и он, слава богу, с ней не спорит, кидаясь к остальным. Шрам на ее плече так и не затягивается. Они расстаются скорее всего на год, и на его вопрошающее «ты вернешься?» она, конечно, не отвечает. На нижней ступеньке лестницы Уэнсдей замирает, прислушиваясь. Она знает, что Ксавье все еще стоит там, наверху, и смотрит ей в спину, вытянув свои длинные руки вдоль тела, она чувствует это так же ясно как хлопанье крыльев живущего в груди ворона, скребущего когтями по кромке стучащего адажио сердца. Пока никто не видит она позволяет себе легкую полуулыбку. Шрам на плече тихо саднит, когда она спускается по лестнице.