holding on to you

Эрвину хотелось секса. Даже не так. Ему откровенно хотелось трахаться. Разнузданно, громко, мокро, жарко. На его счастье, у него даже был постоянный любовник, партнёр и соратник. На его несчастье, сам он теперь был ему отвратителен. Эрвин так полагал. Может быть, не духовно, может быть, Леви всё также его любил, но телесно всё точно поменялось с тех пор, как титан, вырвав его из седла, гнилыми зубами раскрошил плечевую кость так, словно рука его была хрупкой куриной лапкой. В тот момент Эрвин не осознавал серьёзности ситуации, несмотря на то, с какой сводящей зубы болью хлынула кровь на его плащ, на лицо и волосы: всё-таки, ему надо было сохранять боеспособность и командовать строем. Но, оказавшись в лазарете в окружении душных лекарственных запахов, сочувственных взглядов бойцов, неутешительных вздохов медицинских сестёр, понимание пиздеца произошедшего обрушилось всей своей многотонной тяжестью. Он лишился руки. Более того, рабочей руки. Но даже если бы это была левая, легче бы не стало, ведь для сражений были нужны обе. А теперь он был беспомощен. Даже самостоятельно одеться, умыться, побриться было затруднительно. Рука постоянно ныла, отзывалась тупой болью по всей длине. Казалось, она ещё была на месте, Эрвин её чувствовал, даже пошевелить мог — на деле же это было лишь галлюцинацией, воспоминанием о том, как ощущалась его рука раньше. Первую неделю после увечья, у него было сильнейшее заражение крови — очевидно, титаны никогда не чистили зубы перед тем, как есть людей. Тело пылало, трясло, лихорадка захлёстывала и переходила в туманный бред, не давая отдыха ни Эрвину, ни Леви, который не отходил от него всё это время, обтирая, насильно поя водой и отварами целебных трав, вводя какие-то лекарства шприцом: Эрвин видел, как сверкала иголка при свете горящей свечи, — отчего-то это чётко запомнилось. Леви постоянно его утешал, гладил, переодевал, целовал лоб, лицо и грудь, ложился рядом и снова утешал. Это было так интимно, нежно и непривычно, не похоже на Леви, что Эрвин сквозь безумное помутнение в голове изо всех сил старался запомнить ощущения, держаться за Леви как за крепкую опору, которая не даст ему рухнуть во тьму. К счастью, он выжил. Эрвин точно не знал, радоваться ли тому, что он не отправился на вечный покой, но, вероятно, это было действительно хорошо. Во всяком случае, возможность ясно видеть лицо Леви, впитывать его прикосновения, когда он меняет бинты, теряться в его лёгких, бережных поцелуях, которые ещё никогда раньше не были столь трепетными, казалась благословением. Какой-никакой причиной жить. По крайней мере, пока Леви ещё жив. Впервые Эрвин рассмотрел обрубок руки в отражении потёртого зеркала только через недели полторы или две, когда Леви, наконец, позволил это сделать. Обычно он просил Эрвина отвернуться, и тогда все чувства концентрировались на жгучей боли от обработки ранения наживую, лишь едва подслащенной тихим шёпотом Леви: — Тшш, ещё немного потерпи, я почти закончил. Всё скоро заживёт и будет как новенькое. Ни черта, конечно, не будет как новенькое, но когда Эрвину позволилось внимательно рассмотреть увечье, оно выглядело уже не таким кровавым, каким наверняка было сперва. Кожа натянулась над обрубком кости, швы лежали неровно — видно, зашивали впопыхах, пока Эрвин не истёк кровью насмерть, — часть бицепса над огрызком руки отсутствовала. Скорее всего, кусок мышцы вырвал титан. В общем, сплошные рубцы, неровности, покраснения, отёки, либо наоборот пустоты и ямки, что даже не верилось, что это уродство — теперь его конечность. Эрвину вдруг стало стыдно, что Леви это уродство постоянно видит. Эрвин перевёл взгляд с руки в отражении на себя, и стало ещё хуже. Сальные волосы слежались в беспорядке, тёмная борода покрыла весь подбородок и щёки, под глазами синюшные отёки, кожа шелушится, местами даже уже отслаивается. И в этот момент Леви его осторожно погладил по больному плечу, словно прочитав дурные мысли по тому отвращению, что отразилось на лице Эрвина. — Не переживай, мы приведём тебя в порядок. — Я отвратителен, — только и смог выдавить Эрвин и бессильно опустил зеркало. Леви его отложил и свободной рукой ухватился за сжатую ладонь. — Посмотри на меня, — Эрвин повиновался. — Я знаю, тебе очень хочется себя жалеть, но завязывай с этим. Провалишься в эту яму один раз и уже не выберешься. Я не слабака выбирал, Эрвин, так докажи, что я не ошибся. Ты возьмёшь себя в руки сейчас же, или я отказываюсь впредь с тобой возиться, ясно? Голос Леви звучал твёрдо, но со знакомой тоскливой лаской, предназначенной одному Эрвину. Он устало скривил рот в подобии улыбки и кивнул. Угроза оставить его наедине с личной трагедией кольнула сердце. Он не сомневался, что Леви говорит серьёзно, но пока что тот был рядом, держал его за руку, хмурился и смотрел прямо в глаза. По крайней мере, он не пытался лукавить. Только Эрвин оказался не таким крепким орешком, как рассчитывал Леви. Он честно стремился взять себя в руки, даже в тот же вечер помылся, умылся, побрился, с лёгкой помощью Леви, но по большей части самостоятельно. А затем вновь впал в уныние. Предпочёл одиночество компании Леви, стыдливо прятал от него руку, как будто это не Леви обрабатывал её по несколько раз на дню первое время, запустил свою внешность, потерял аппетит. Эрвину было мерзко смотреть на себя в зеркало, встроенное в дверцу шкафа, так что он его занавесил. Его обязанности понемногу распределились между несколькими людьми, пока Эрвин не вынес решение по поводу будущего своей работы. Но он и не торопился. Он был жалок. Он устал и хотел предаться тому беспамятству, которое сопровождало его после ранения. Хотел вновь ощутить ту безусловную ласку Леви, подаренную ему просто потому, а не из условия, что Эрвин будет радостно принимать свою потерю и продолжать жить как ни в чём не бывало. Ничего не было как прежде и не могло быть. И вместо того, чтобы проводить время с Леви, он предавался тоске по его телу, рукам, голосу, по травянисто-цветочному аромату волос и кристальной чистоте его серых глаз. Он замечал, как сердится Леви, всё равно периодически заглядывая, дабы дежурно поинтересоваться состоянием Эрвина, но не видел в заледеневших глазах сожаления. Леви сдержал своё слово — отказался возиться с ним. Эрвин прикрыл защипавшие глаза и положил здоровую руку на пах. Был поздний вечер, а в это время всегда накрывает тоска и обида на несовершенный мир. Огарок свечи тускло освещал комнату, бросая на стены причудливые или даже жуткие тени. Эрвин уже лёг в кровать с намерением заснуть и забыться, но не мог. Впервые за весь день Леви ни разу не зашёл. Он в порядке? Что-то случилось? Леви его возненавидел? Или просто стал безразличен? Нашёл кого-то получше? Сотню раз за день Эрвин порывался выйти из своей берлоги узнать, где Леви, но так и не решился, боясь увидеть то, что видеть бы не хотелось. Эрвин погладил член сквозь плотную ткань белья. Ему нужна была разрядка, ему нужно было отвлечься. У него уже месяц не было секса, у него не было Леви в самом ярком проявлении близости, он так скучал по нему, и так был слаб и трусоват, что максимум мог только подрочить себе. Он сжал губы и представил Леви перед собой. Представил, как он словно нехотя снимает с себя одежду, дразнится и говорит Эрвину не трогать себя. А Эрвину только больше хочется. Он неловко стянул кальсоны ниже и взял в руку набухший член. Горячо. Его рука была ледяной по сравнению с этой частью тела. Его душа, казалось, замёрзла за этот месяц, хотя был всего лишь сентябрь. Он представлял, как Леви, уже раздевшись, садится на подушки у изголовья, раздвигает ноги, а там всё красиво и желанно, Эрвину хочется целовать, ласкать, лизать, сосать, слушаться Леви во всём и доставлять ему все удовольствия мира, но Леви не разрешает трогать. Он сам себя гладит, полуприкрыв глаза, сам обводит головку большим пальцем, сам облизывает пальцы другой руки и вставляет их в себя — слишком легко, чтобы Эрвин мог поверить, будто это было чем-то незапланированным. Он представлял, как Леви себя трахает пальцами и дрочит, а сам гладил свой член, массировал яички, сжимал их, снова гладил член, сжал его кольцом пальцев и начал гонять жёстче, быстрее, скользя по собственной естественной смазке. — Эрвин, — знакомый, строгий голос. Эрвин в панике распахнул глаза и убрал руку от паха. Он даже не заметил, как выразительно поднялось одеяло над его промежностью, когда повернул своё пылающее лицо ко входу в комнату. Леви облокотился о дверной косяк и выглядел так, словно стоял там уже некоторое время и всё видел. Огарок почти догорел, и Эрвин силился разглядеть выражение лица, потому как по голосу было непонятно, насколько по шкале от нуля до десяти он был сейчас отвратителен в глазах Леви. — Привет, — глупо проговорил Эрвин, даже не пытаясь оправдаться в стиле «это не то, что ты подумал». — Помочь? — лица всё ещё не было видно, голос был сдержан, спокоен. Эрвин жалобно скривился, пытаясь что-то сказать, но не придумал что. Последнее, чего он бы хотел, это чтобы Леви застал его в таком виде. Но Леви не ушёл. Не дождавшись ответа, он прикрыл за собой дверь, взял со стола свежую свечу, зажёг её и поставил на место догоревшей. Сполоснул руки в рукомойнике, толкнул табуретку ближе к кровати Эрвина и присел напротив него. — Я спросил: помочь? — Леви повторил настойчиво. Теперь его лицо было хорошо освещено, и едва успокоившееся сердце Эрвина вновь пустилось прытью. Как Леви был красив. Очевидно, он весь день провёл на улице, то ли тренируясь самостоятельно, то ли тренируя других. Волосы были чуть влажные, пыльные, лицо раскраснелось от солнца, губы пересохли. Он ещё был в форме Разведкорпуса, которая подчёркивала его ладное, подтянутое тело. Леви не заходил к себе после тренировки, а сразу пошёл к Эрвину. Да ведь? — Я был бы рад, — честно сказал Эрвин. Леви усмехнулся и откинул одеяло. Член уже вяло опустился от накрывшей Эрвина тревоги, и Леви не мог не заметить: — Не знал, что я такой пугающий, что у тебя всё падает при виде меня. — Это не… не так, просто ты неожиданно зашёл. — А мог просто попросить меня, а не тихариться, — укоризненно ответил Леви и бережно взял одной рукой обмякший член, другой яички. Эрвин машинально сжался — руки были холодными, но такими нежными несмотря на все шрамы и мозоли. — Я думал, ты меня ненавидишь, — признался Эрвин. — Это ты меня избегал, а не я тебя. — Ты сегодня ни разу не зашёл… — Серьёзно? — Леви рассердился, но это никак не отразилось на его движениях, всё такие же бережные, он старался снова разогреть Эрвина. — Ты тут заперся уже как две недели назад и строишь из себя самого несчастного. Эрвин, ты жив. Всего лишь руку потерял, кому какая разница? Ты можешь продолжать работать, ты, блять, жив, не то что Фар… — он осёкся. — Фарлан и Изабель, — тихо закончил Эрвин. Он помнил этих ребят, помнил всё до мельчайших подробностей, что произошло после их встречи с Леви. — Да. Они мертвы, Эрвин. Мик мёртв, Нанаба мертва, Петра мертва, Флагон мёртв, мне продолжать? — Не очень возбуждающий разговор, — заметил Эрвин, косясь на свой ещё больше сжавшийся в руках Леви член. — Я знаю, но я хочу, чтобы ты перестал себя жалеть. Избегать всех, избегать меня, напридумав непонятных сценариев. Зная тебя, ты уже нафантазировал, что я на тебя забил и трахаюсь с кем-то другим, я же так люблю трахаться, да, мне только это важно? — Леви, нет, постой, — Эрвин убрал его руки и с трудом уселся ровно, — это не так. — Ты не умеешь врать. Эрвин замолчал. Леви действительно видел его насквозь, до мельчайших деталей. Трусливого, ревнивого, стыдящегося своего увечья, потерянного и разбитого. Не таким подобает быть Главнокомандующему. Позор. — Я не разлюбил тебя, — тихо проговорил Леви, опустив глаза. Погладил обнажённое бедро Эрвина. У Эрвина защемило сердце. Остановилось на мгновение и снова забилось сильнее, уже не испуганно, а трепетно, с приятным волнением. — Ты говорил… — Я знаю, что я говорил. Думаешь, у меня провалы в памяти? — Ты не выбирал такого слабака, как я, — напомнил Эрвин, опять роя себе могилу, но ему надо было удостовериться. — Видимо, выбрал, — пожал плечами Леви и усмехнулся. Потом, посерьёзнев, добавил: — Ты не слабак. Ты пережил не меньше дерьма, чем я, и я понимаю это желание бросить всё на самотёк. Не знаю, как я до сих пор держался, но мне очень помогла наша встреча. За тебя я и цепляюсь. Я тебя не выбирал, ты меня выбрал, тогда, в Подземном городе, я без тебя бы там и скончался от голода или сифилиса, долго на грабеже бы не продержался, будем честны. Эрвин впервые слышал от него эту исповедь, что стало даже как-то неловко, он тихонько прикрыл рукой пах, внимательно ловя и запоминая слова Леви. — Но я видел множество смертей с тех пор. Больше, чем видел внизу, но тут есть за что умирать. Это заставило меня ещё больше ценить жизнь, и не только свою. А видеть, как ты умирал прямо на моих руках, это было… Это…. — Леви запнулся и замолчал. Больше он ничего не говорил, только взял Эрвина за руку, которой он беспомощно прикрывал свою наготу. Казалось, Леви не напрягала смесь интимности сцены с серьёзностью разговора. Эрвин давно не ощущал груз ответственности, лежавший на его плечах. С тех пор, как он отпустил поводья, — и буквально, и фигурально — он затерялся в самокопании и избегал любой ответственности и принятия решений. Он думал только о личном, но никак не об окружающих, даже таких близких ему, как Леви. А ведь Леви был его единственным настолько близким человеком. И, кажется, Эрвин для Леви тоже был единственным. Эрвин же сначала потрепал его нервы, а потом бросил наедине с собственными демонами. Так это выглядело со стороны Леви, и Эрвин ни разу даже не попытался об этом задуматься. — Мне очень жаль, я действительно себя по-свински вёл. — Наконец-то ты сказал правду, — улыбнулся Леви. — Может, наконец, закончим начатое, раз мы всё прояснили? — он хотел побыстрее сменить тему. — Не думаю, что я… — Эрвин захлебнулся словами от неожиданности, когда Леви, даже не слушая его ответ, нагнулся и взял член в рот. Вот так просто, даже не уточняя со своим привычным занудством, хорошо ли Эрвин помылся. — Леви… Он задрожал, когда Леви полностью взял его мягкий член и начал посасывать, довольно быстро возбуждая. Единственной рабочей рукой Эрвин ухватился за его волосы, чтобы хоть как-то поддерживать физический контакт, а Леви продолжал, не обращая внимания на жалобный скулёж. Действовал быстро, жадно, как будто сам соскучился по этому. Одной рукой схватился за грудь Эрвина под рубашкой, сильно сжав сосок, другой перебирал яички, и сосал уже полувставший член сразу в скором темпе. Когда член полностью налился возбуждением и уже не помещался на языке, Леви принялся его облизывать, поддерживая рукой, прижимался щекой, поглядывая на затаившего дыхание Эрвина из-под влажных, угольных ресниц, целовал заросший лобок — как же стыдно, подумал Эрвин, и от этого на конце только образовалась ещё одна крупная капля предэякулята. — Пожалуйста, погоди, не надо там… — простонал Эрвин не своим голосом, когда Леви повторил эксперимент и снова поцеловал лобок. Это только раззадорило Леви, и он начал ещё активнее выцеловывать мошонку, не обращая внимания на её неухоженность, а руку на груди сместив на другую половину. Леви был настолько жаден и ненасытен, что сомнений не оставалось — конечно, у него не появилось никого, и так же, как и Эрвин, он невольно оставался долго без секса. Он сам уже дрожал и сжимал ноги, пряча собственное возбуждение. Эрвин сместил руку с волос Леви и потянулся к чужим брюкам: — Давай я… Леви отмахнулся и промычал: — Не надо. Эрвин растерялся. — Почему… Машинально посмотрел на своё увечье, по привычке не успев ещё осознать мысль, что Леви вообще не ебёт две у него руки или одна. — Ты всю грязь с моих волос рукой вытер, — закатив глаза объяснил Леви и облизал с губ предсемя Эрвина. — Потом поможешь. Эрвин облегчённо выдохнул и позволил Леви продолжить. Однако долго не продержался, Леви отвлёкся от его паховой области и, снова взяв в рот, осторожно пропихнул в себя член почти до самого основания. В горле Леви было ужасно тесно, ужасно жарко, ребристо в глотке и шершаво на языке, Эрвин чувствовал, как тот чуть ли не захлёбывается, как судорожно сжимается горло в попытках сохранить дыхание, но Леви всё равно продолжал двигаться, сначала медленно, но потом всё быстрее, агрессивнее. Изо рта текла смесь предсемени и слюны, глаза слезились, лицо покраснело от натуги и нехватки воздуха, он весь дрожал, но упорно продолжал доводить Эрвина, это сводило с ума. — Леви, я сейчас… — Эрвин напрягся всем телом, сдерживаясь, но тот даже не думал отстраняться. Дыхание Эрвина сбилось, руки ослабели, ноги сводило, но он всё равно приложил усилие и за волосы отстранил Леви от себя ровно в тот момент, когда начал кончать. В итоге в сперме оказалось всё лицо Леви. — Какого ты сделал, блять?! — Леви резко отшатнулся, морщась от того, как белёсая жидкость попала ему в глаза и осела каплями на губах, ресницах и бровях. — Святая Мария, мне так жаль, прости, — Эрвин торопливо начал помогать Леви стирать своё семя с лица Леви рукой, потому что рядом не оказалось ничего подходящего, — я не хотел, чтобы ты глотал. — И чё, я б не сломался, а так ты меня всего обкончал. — Прости, я случайно. — Да знаю я, — Леви расправил платок из своего кармана и вытер лицо в гробовой тишине. — Тут ещё… немного… — прошептал Эрвин, боясь снова разозлить Леви, и указал на зону под носом. Леви ещё раз всё вытер и вдруг улыбнулся. А потом не сдержался и вовсю захохотал. — У тебя такое лицо, ты бы видел! — он заливисто смеялся, а хитрые огоньки бегали в сощуренных полумесяцами глазах. Он был так прекрасен в этот момент, практически… счастлив. Эрвин не стал даже ничего отвечать, просто сам расплылся в улыбке, наблюдая столь захватывающее зрелище. Наконец, Леви успокоился и отдышался, покачал головой и окинул взглядом беспорядок на постели. — Прикрылся бы хоть, бесстыдник, — и снова непринуждённая улыбка. Как редко Эрвину доводится её видеть. Он сел прямо и потянулся рукой к брюкам Леви. — Теперь можно помочь? — Ты дурак, у меня всё упало из-за тебя, — но, увидев разочарованное лицо напротив, добавил: — заходи ко мне через часик, когда я приведу себя в порядок, ладно? Эрвин энергично закивал. Леви приостановил его, ухватившись пальцами за небритый подбородок и притянул к себе. Поцеловал. Сначала скромно, одними губами, но Эрвин просил большего и приоткрыл рот в немой мольбе, а Леви не мог не послушаться. Его язык был солоновато-горьким от спермы Эрвина, но, казалось, его не смущал вкус. Целовал самозабвенно, жадно, лизал губы Эрвина, его язык, знакомя его с собственным вкусом, разделяя с Эрвином нечто важное и большее, чем продукт дрочки. Он доверял Эрвину, не брезговал им, хотел его, он целовал, не морщась от колючей бороды, он не сплюнул остатки семени во рту, а проглотил, он взял его член в рот, не уточняя, насколько Эрвин в этот момент чистый. Это всё не осталось незамеченным Эрвином. Он тихо прошептал во влажные губы напротив, пока те активно зацеловывали уже вспухшие от обилия любви губы Эрвина: — Спасибо, что позволяешь мне держаться за тебя, Леви.