Одна ночь на двоих.

      Юрочка в детстве совсем не был похож на Юру сейчас. С возрастом вся его жизнерадостность, лучезарность и добродушие постепенно испарились, а вместе с дымом и копотью заводов пришли бесконечные проблемы со здоровьем, когда дышать становится трудно, в горле ком, перед глазами плывёт, и единственное, что его спасает тогда — плечо верного друга, который готов бросить все свои дела и примчаться в Челябинск к Юрочке Татищеву, к его лучшему другу, самому близкому человеку на всём свете, ведь Юрочка «Совсем уже довёл себя, нисколько не жалеешь своё исхудавшее тело», — так Костя всегда говорит, когда прижимает его к себе — его сокровище, лучик солнца в его серой жизни (Юра бы ещё поспорил, у кого жизнь серее), его самую сильную любовь — а Юрочка лишь хрипло усмехается и жмётся теснее, потому что тепло, исходящее от груди друга, его часто-часто бьющееся сердце убаюкивает лучше любой колыбельной, которые ему пел Данис в детстве. В детстве и солнце, казалось, светило ярче, и реки текли по-другому, и все они были ещё так наивны и глупы, но по-своему счастливы.       Юрин смех резкий, счастливый — перезвон колокольчиков на ветру, — Костя отличит его от тысяч и тысяч таких же. Он смотрит на его смольные волосы, что треплет ветер, тянет руку. Забывшись, чуть касается мягких прядей, заправляет их за ухо — бессмысленное действие, ветер тут же растрепал их обратно, — в страхе дёргается от него назад, когда мальчик поворачивается и переводит взгляд с ровной глади воды на него. Глаза-омуты, в которые Костя согрешил окунуться с головой, пленят, завораживают; дыхание перехватывает, щёки стремительно краснеют, и он спешит отвернуться в другую сторону. Проходит пару секунд гробового молчания; Юра лишь непонятливо хлопает глазками, а потом резко дёргает его за руку, заставляя посмотреть на него вновь. — У тебя глаза такие яркие! Совсем как солнышко! — внезапно выдал он, упорно игнорируя румянец на чужих щеках, приближаясь к лицу напротив всё ближе. — Вот только, смотря тебе в глаза, я не слепну, как когда я смотрю на солнце в небе... Так здорово! Это значит, что я могу смотреть на тебя вечно! — снова смех, на этот раз мягкий и нежный, тихий.       Костя не понимал, Юра всегда говорит от чистого сердца, не задумываясь над смыслом, или просто всеми силами пытался его как можно сильнее смутить? Этим вопросом он задаётся и до сих пор. Потому что маленький Костенька часто просто не мог выдержать весь тот объём внимания Юрочки, которое он ему посвящал, и он ничего не мог с этим поделать: его сердце замирало, стоило Юре подойти ближе, стоило ему лишь коснуться, стоило ему лишь взглянуть на него и начать говорить; дыхание перехватывало только от одного вида его рядом.       Костя не считал свою любовь запретной или неправильной, но думал, что в их дружбе это очень неуместно; Юра любит Аню, так трепетно её любит, Косте не место в их отношениях. Он с детства так думает, с того самого момента, как узнал о настоящей влюблённости Татищева — о, каково же было его удивление, когда этой влюблённостью оказался не Костя! Ведь он был почти уверен в том, что его чувства взаимны, что у них всё может получиться, что их обоих ждёт общее будущее подле друг друга, рука об руку, душа в душу. Глупый маленький Костенька, как же ты ошибался. Твоя маленькая любовь отдала своё сердце другому человеку — человеку, который ночами вздыхает по тебе, кстати говоря, — твоя маленькая любовь видит в тебе лишь друга, и твоя маленькая любовь презирает таких, как ты. Как же несправедливо обошлась с тобой судьба! — О чём задумался, мужик? — из глубин своих мыслей его выводит до одури родной голос, такой хриплый и совсем прокуренный, но такой по-своему приятный.       Костя переводит взгляд на Юру, склоняя голову вбок. — О тебе, — начал было он, но тут же осёкся, мысленно дал себе пощёчину — не забывай, кто перед тобой, не позволяй себе излишние откровения, тебе же боком потом выйдет — и продолжил как ни в чём не бывало. — Которую пачку уже выкуриваешь?       Каким бы Юра ни был, как бы он ни выглядел, сколько бы с даты его основания ни прошло лет, Костя всегда будет любить его. Будет любить его за его характер, за его вспыльчивость, за его непостоянство и хриплый голос, за его... Хотя нет, нет-нет-нет, он не будет любить его за что-то. Маленький Костенька полюбил его просто за то, что он был там, рядом — а был он рядом всегда, даже Саша не так часто его навещал, — Юра стал ему ближе всех-всех ещё тогда. Костя не представляет своей жизни без него, он тоскует и до сих пор грезит по нему каждую ночь, а милый Юрочка лишь смеётся и вновь затягивается. С каждой новой сигаретой, приложенной к его губам, Косте всё больше и больше хотелось отобрать у него все остатки его заначек, хотелось скупить весь табак в ближайших магазинах, или ещё лучше — позакрывать (поджечь!) все фабрики и заводы, производящие этот отвратный яд, что день за днём делает хуже его любви, его маленькому мальчику, повзрослевшему так рано, умирающему так стремительно и на глазах увядающему, подобно цветку, растущему в пустыне. Его слабость, его солнечный лучик, его Юра продолжает заливаться хохотом, будто впервые слышит подобные вопросы от своего лучшего друга. — Костян, я думал, из нас двоих ты всегда считаешь мои сиги, а не я, — очередной окурок тушится о холодный металл перегородки, а он всё продолжает хихикать, будто действительно услышал что-то донельзя уморительное. Всего лишь его защитная реакция, что так ранит Костю: неужели перед ним ему всё ещё требуется защищать себя самому?       Он сглатывает ком в горле, снова молчит; Юра замолчал вскоре. Тишина нисколько не давит: что-то есть в этом такое, чтобы просто стоять рядом, плечом к плечу, курить, переговариваться иногда, смотря на реку сверху вниз, оперевшись на перила локтями. Словно и нет никаких недомолвок, словно и нет этого удушающего чувства полной беспомощности перед обстоятельствами, словно они снова в детстве и ни о чём не думают, словно они только лишь учатся быть городами, словно и нет у них никаких проблем. — Эй, Катюх, ты чего уставился? — чёрные глаза растерянно — изучающе — бегают по Костиному лицу, будто до сих пор пытаясь прочитать ответ по его взгляду, будто Костя не научился скрывать все свои чувства к человеку рядом ещё с ранних лет. — Пойдём уже, а? Холодно так, продрог совсем! — он показательно потёр замёрзшие руки друг о дружку (Косте пришлось приложить уйму сил и всю свою волю, чтобы не согреть эти бледные пальцы своими горячими ладонями). — Не май месяц на дворе, а мы всё стоим на этом мосту, как рыбу рыбачим.       Юра оторвался от перил и, пошатываясь слегка от немалого количества выпитого спиртного, зашагал в сторону дома.       Всё-таки как же он был красив и прекрасен. Бледный ли, тощий ли, даже с синяками под глазами — Костя любил его любого. Каждую часть его неидеального тела, каждый уголок его скверной души. Он привык к его замашкам, привык к его неуместной тактильности, привык к вечным пьяным бредням и трезвым восхвалениям его горячо любимой Анечки; странно, как редко теперь стал её упоминать. Костя ждал: ждал, пока его чувства угаснут, ждал, когда же Татищев перестанет к нему липнуть, будто совсем не замечая, какой эффект это придаёт, ждал, пока Юра в неизвестном и резком порыве грусти всю ночь хныкал ему в трубку и говорил, как же ему больно и одиноко, и лишь смахивал с глаз невидимые слёзы и причитал: вот же, Юр, вот он я! Я всегда рядом, я всегда с тобой, я никогда тебя не брошу, доверься мне. Осознание разбивает все хрупкие, нежные слова на осколки; он вспоминает девяностые. Одно только упоминание тех минувших, канувших в небытие лет вгоняло его в такое отчаяние и стыд, какое он не испытывает ни при каких других обстоятельствах. Как он только посмел оставить свою любовь одну? Как посмел бросить его, сказав, что никогда больше не хочет его слышать? Костя ясно представляет, как ему тогда было плохо — после Костиного окончательного переосмысления и глубочайших извинений, Юра от всего сердца и со всей силы вдарил ему по затылку, с обидой бросив: «Заслужил!», а потом и вовсе отвернулся, прикрывая лицо ладонями и сдерживая слёзы с таким же усердием, с каким налетел на него с оскорблениями спустя пару секунд. Костя не обижается, Костя понимает, что, правда ведь, заслужил, и, вспоминая его красное лицо, мокрые дорожки слёз на его щеках и закушенную до крови губу, всё больше и больше винит себя во всех Юриных проблемах, будто это из-за него вся жизнь его ясного солнца превратилась в серую, унылую, однообразную рутину. — Алло, Ромео, хорош моей спиной любоваться, шевели булками, — Костя вздрогнул; о, как же Юра иногда чётко метил в цель, пытаясь пошутить и смутить его, по итогу лишь трактуя очевидный факт, который непонятен только ему одному.       Тяжко вздохнув, подбирая пару бутылок с заснеженного асфальта, Костя двинулся вслед за ним. Ах, какой же Юрочка недогадливый! Если Енисейский, как «главный педик всея Руси», — по словам Татищева, конечно, — не мог не заметить Костины томные взгляды, направленные исключительно в сторону узкой спины, его тяжкие вздохи и напряжение каждый раз, когда Руслан выдаёт очередные нелицеприятные («Пидорские!») шутки в сторону Юры, то сам Юрочка то ли упорно не замечает ничего этого, то ли не хочет в это верить, то ли притворяется, что ничего не замечает и не знает. Костя понимает и молчит, как молчал всегда, как будет молчать всегда. Ничего не изменится, если он не признается ему: птицы не перестанут петь, люди не перестанут умирать, планета не перестанет вращаться, и Юра не перестанет с ним контактировать. Совершенно обратные последствия понесёт результат его исповеди, и в лучшем случае всё закончится лишь тем, что Юра ограничит их общение до минимума, и единственной его извечной компанией останется Анюта. Однако, как бы Костя ни ценил и ни уважал её, она не сможет заменить ему Татищева, никогда не сможет, сколько бы ни пыталась.       Зимой холодно и вечереет намного раньше, и вид на спящий город открывался такой красивый с высоты Костиной квартиры, но ему сейчас было далеко не до созерцания ночного Екатеринбурга. Юра, словно ураган, сметая всё на своём пути, пронёсся на кухню, разбрасывая свои вещи по сторонам — Костя будет ругаться, но сейчас его это волновало меньше всего, — и достал из верхних шкафчиков две стопки. Костя прекрасно понимал, что одной прогулки с водкой и с ним под ручку Юре не хватит, но никакого желания продолжать пьянку у него не было. Хотелось остаться один на один со своими гнетущими мыслями, хотелось полюбоваться своим Юрочкой, хотелось банально поспать — в общем, хотелось всё, но не пить. — Юр, оставь, — он подошёл к нему ближе и, поставив стопки на полку повыше, туда же рядом примостив полупустые бутылки, случайно — почти невесомо — коснулся кончиками пальцев краснющих костяшек. Он тут же резко отдёрнул руку назад, смутившись слегка. — Ты замёрз, сам сказал. Пойдём, я тебе плед достану, поспишь немного. — Я тебе что, девчонка пятнадцатилетняя, чтобы меня в пледики кутать? — даже в пьяном полубреду Юра никогда не изменяет своим привычкам перефразировать обыкновенную заботу друга в какую-то слащавую дребедень. Костя иногда задавался вопросом, как это он может так чётко понимать его намерения, но, как ему казалось, в упор не видит его безграничную любовь и привязанность. Ответ один: не хочет видеть. — Отдай спиртуху, дай по-нормальному отдохнуть. У нас обоих была тяжёлая неделя, так почему ты не даёшь нам обоим просто по-человечески расслабиться?       «Потому что я боюсь за тебя», — хотел сказать Костя, но вовремя себя прервал; неизвестно, какие бы последствия имело подобное его резкое заявление. Но на его огромнейшее удивление Юра, никак мысли прочитал, выпалил: — Волнуешься за моё шаткое здоровье? — Юра будто бы сам не понимал, что несёт, будто говорил простые и самые очевидные вещи, которые не смогли бы удивить никого. — Кость, прекращай включать переживающего папочку и возвращайся в своё обычное отстранённое состояние. Какого хрена ты становишься таким заботливым только тогда, когда мы идём выпивать? — на лице появилась наглая натянутая улыбка. — Что ты от меня скрываешь?       Сердце замерло в груди, звуки вокруг приглушились, будто где-то вдали бешено стучал пульс, отдаваясь болью в висках и звоном в ушах. Что он только что сказал? Юра не шутит? Что значит «такой заботливый, только когда пьём»? — Ты чего замолчал? — гнетущая атмосфера рассеялась тут же, как только он расслабился, одарил Костю уже более лучезарной улыбкой. — Стебусь я, чего ты так напрягся? Ну-ну, скрываешь всё-таки что-то, значит.       Костя не помнит, когда в последний раз он чувствовал такое волнение и такой животный страх; а Юре смешно, Юре кажется, что это была всего лишь шутка. Юра посмеивается, прикрывая рот рукой, и так сильно напоминает Косте маленького себя, такой же беззаботный и счастливый, такой же милый и красивый, такой же до ужаса наивный и глупый, что ему понадобилось пару секунд точно, чтобы вернуть свои мысли с небес обратно на землю и выдать спокойно: — Пьян ты. Пойдём, я постелю тебе в комнате.       Юра, будто (или намеренно) не услышав его слов, вытянулся, потянулся на верхнюю полку за водкой, когда Костя — ну кто его просил это делать, куда он полез, стоял бы себе на месте — перехватил его руку и дёрнул на себя, хмурясь так, как если бы Юра сделал что-то непростительно отвратительное. Юра, возмущенно ойкнув от неожиданности, потерял равновесие и полетел вниз. Прямиком в чужие объятия.       Юрочка очень худой — даже слишком худой, — но, сколько бы Костя ни пытался окружить его заботой и любовью хотя бы издалека и на расстоянии, как можно чаще таская за собой по всяким ресторанам, тонкие кости лишь сильнее и сильнее просвечивали сквозь бледную кожу (Юра начал шутить, что с такими темпами скоро всем можно будет высмотреть его прокуренные лёгкие; Костя глотал слёзы и никогда не смеялся). И, держа в захвате его запястье и чувствуя его дыхание на своей груди, Костя как никогда в этом убедился. Ему хотелось прижимать Юру к себе вечно, столько, сколько он только сможет существовать, сколько только сможет дышать — дышать тем воздухом, которым дышит его Юрочка, но чистым и свежим, без едкой примеси инородных веществ, что день за днём отравляют лёгкие его любви, день за днём приближают к несчастливому финалу, день за днём душат и топят в толще непроглядного дыма. Жаль, что этого хочет лишь он. Костя с готовностью выпустил чужую руку, чуть отстранился, когда снизу донеслось приглушённое: — Стой, не уходи, — пьяный Юра тихо, будто против своей воли, совсем шёпотом пробурчал; Костя сначала подумал, что ему послышалось, когда он вновь подал голос. — Не бросай меня снова.       Хрупкий Костин мир трескается по швам, разбивается на мелкую крошку, когда его рука осторожно ложится на худые, дрожащие (ему не показалось? Юра действительно дрожит?) плечи, мягко прижимая к себе, как будто всё происходящее сейчас — сон, и всё происходящее сейчас бесследно и навсегда исчезнет, канет в небытие, как никогда не случавшееся, как то, что никогда не случится. Но ведение никуда не пропадает, всё остаётся на месте: и сумерки за окном, и мягкий свет единственной лампочки, и слабый Юра у него в руках. Он дрожит, он пьян, ему так холодно, словно они сейчас находятся не в тёплой екатеринбургской квартире, а в какой-нибудь обветшалой комнатушке в Челябинске, где сыро и одиноко, где он снова один, где нет никого, кроме собственного ненавистного отражения. Юра просто пьян, Юра в бреду, Юра сам не понимает, что творит, Юра бы никогда так не сделал, будь он в светлом уме и добром здравии — сколько ещё ты придумаешь оправданий, Кость? Сколько ещё тебе понадобится времени, чтобы признать, что во всём этом только твоя вина? — Юра, пойдём спать, — браво, Екатеринбург, твоей выдержке позавидует любой психованный подросток. Или любой Юра Татищев.       Юра хватается за него сильнее, не отпускает, и мямлет тихо ему в шею: — Тогда обещай мне, что, когда я проснусь, я увижу тебя рядом.       Слова ножом режут по сердцу, дыхание спирает, но Костя старается не думать; Юра забудет обо всём поутру. Погода за окном портилась так же стремительно, как портилось его настроение, по стеклу застучали капли дождя; Юра сжимает его куртку сильнее. Костя так виноват перед ним, правда виноват, и он бы сделал всё, что попросил бы его сделать Юра, свернул бы ради него горы, достал бы звезду с неба, весь мир бы на него одного променял, но... Огромных сил и терпения ему требуется, чтобы только осторожно отвести его в комнату и усадить на диван. Юра выглядел ещё бледнее и ещё более походил на безвольную куклу, он безучастно вперил взгляд в ковёр на стене, будто его действительно заинтересовал изображённый на нём узор. О, как же мертвецки бездушно выглядел его силуэт при свете одинокой луны, как же до ужасного белым выглядело его лицо тогда. Костя рылся в шкафу, разбрасывал вещи по сторонам, пытаясь найти самые тёплые одеяла, самые тёплые вещи, которые он только хранил у себя дома, но пока удалось найти только пару тоненьких простынок. Ему хотелось дать Юре всё, весь мир к его ногам положить, окружить его своей любовью, но как он смог бы всё это воплотить, если даже физически согреть его не мог?! С каждой секундой он злился всё сильнее, пока, наконец, не нашёл это чёртовое одеяло, и повернулся к Юре, тут же скидывая всё найденное на диван рядом с ним. Костя волновался, боялся неизвестно чего, дрожащими руками разбирал постельное и шептал: — Юра, послушай меня, — чужая чёрная макушка безучастно чуть отклонилась в сторону; Костя продолжил. — Я сейчас постелю тебе здесь. Я буду сидеть рядом, пока ты не уснёшь, и... — Не уходи! — Юра резко его прерывает, отрывает глаза от стены, смотря взволнованно на Костю. — Останься здесь, Катюш, останься...       Косте разрыдаться хочется: Господи, неужто это те самые последствия того, что натворил он тогда? Остатки, пережитки тех воспоминаний из девяностых? И как после того, что он сделал с ним, он смеет клясться Юре в любви и говорить о том, как он ему дорог? Как может настолько непринуждённо пить с ним и укладывать его на свой диван в своей квартире?! Ему противно от самого себя, хочется вырвать ноющее сердце из груди, протянуть его с гордостью, преподнести Юрочке со словами: «Делай с ним, что хочешь, любовь моя», — и ничего, мать твою, не чувстовать! Ни этот стыд, ни это сожаление, ни эту жалость, ни эту любовь — ничего! Он так виноват перед его милым Юрочкой, до чего же он его довёл, до какого состояния! — Я останусь, только успокойся, Юр, — Костя выказывал минимум волнения, делал вид, будто ему почти безразлично, лишь бы Юра — даже пьяный Юра, не имеет значения — никогда не увидел его настоящих чувств. — Хватит, что с тобой происходит?       Взгляд, которым Юра на него посмотрел, этот разбитый и непонимающий взгляд, молящий о помощи и пощаде, кричащий о внутренней боли и его душевных терзаниях, запомнился Косте на всю жизнь. Он смотрел на него так, как не смотрел никогда, будто Костя только что разрушил всю его жизнь или, как минимум, был виновен во всех грехах мира — и ведь действительно был. Господь, как же ему жаль.       Собрав всю оставшуюся волю в кулак, Костя из последних сил расстелил простыни, поднял ослабевшего Юру за плечи и осторожно усадил на одеяла. Сердце сжималось всё сильнее, когда он видел его перепуганные глаза, когда касался его ледяной кожи, когда схватил его за руку и попытался согреть её своим дыханием. Юра позволял ему всё — вероятно, потому что сам не понимал, что тогда происходило вокруг него и с ним самим — и позволил бы настолько большее, на что бы только хватило Костиной фантазии. Но Костя ни о чём другом думать не мог, кроме как о Юриной паничке и его тяжёлом состоянии, и единственный вопрос звучал тогда набатом в голове: «Как давно у него это происходит?». Он укрыл его одеялом, продолжая держать за руку, второй рукой поглаживая его растрепавшиеся волосы. Он расположился на полу, прямо перед его лицом, и положил их сцепленные руки перед Юриным носом, будто говоря: «Вот, Юрочка, полюбуйся, я здесь, я навсегда к тебе привязан и никогда тебя не отпущу, больше никогда не отпущу». Юра долго не мог заснуть, всё неверяще пялился в глаза напротив и ожидал какого-то подвоха, но окружающее его тепло даже по прошествии времени никуда не исчезло. Костя не мог уснуть вообще, и, даже когда увидел, что его побитая жизнью любовь смогла сомкнуть веки и преспокойно засопеть, всё наблюдал и наблюдал за его трепещущимися ресницами, нахмуренными бровями и сжатыми губами. «Кошмар снится», — рассудил уставший Костя, сжимая чужую ладонь сильнее, поддерживая так, как только он мог, заполняя всё пространство вокруг него собой, и тут же отрубился.

***

      Вставать после ночной пьянки всегда удавалось Татищеву с трудом. Тело наливалось свинцом и никак не хотело слушаться, голова тяжелела с каждой новой секундой, в глазах песок и в горле сухо — проще говоря, делать стремительно ничего не хотелось. А самое худшее из всего этого то, что Юра всегда забывал абсолютно всё, что происходило после первой парочки принятых рюмок. Утреннее солнце светило прямо в глаза, заставляя его поморщиться с тихим недовольным вздохом и отвернуть голову. Тело совсем онемело и почти не чувствовалось; Юра попытался слегка пошевелить рукой. Каждое движение давалось с трудом, он еле как смог заставить её отмереть, сдвинуться с мёртвой точки, с положения, в котором он, по ощущениям, пролежал всю ночь. Он предпринял ещё одну попытку подвигать рукой; каково же было его удивление, когда он обнаружил её на чьей-то тёплой, широкой ладони. Он в ужасе распахивает глаза (череп болью пронзает, он обречённо жмурится), молясь всем, кому только можно, чтобы не увидеть перед собой Томина, гаденько усмехающегося с его великого позора (этот засранец с радостью готов поживиться любым проколом Татищева!), а хотя бы Зинку, которая решила заехать к нему и пропустить по стопочке. Его глаза раскрываются шире, сердце заходится в бешеном ритме, голова вмиг проясняется и дыхание спирает, когда он видит перед собой хмурого, спящего Костю, рассевшегося на полу перед диваном. Его лицо, серьёзное и слегка недовольное, находилось в непозволительной близости к чужому. Юра поспешил отстраниться от него на максимально возможное расстояние, пока не упёрся затылком в спинку дивана. Его осенило: он вспомнил, как вчера, по случаю то ли очередного грубого отказа Анюты, то ли из-за множества проблем на работе, то ли просто так, позвал Костю вместе поныть от горя и напиться до беспамятства. Он судорожно стал выстраивать логическую цепочку в своей голове: они гуляли, пили, разговаривали, смеялись... Вероятно, пошли домой... И сейчас они, должно быть, в Костиной квартире. Да, должно быть, именно в Костиной квартире. Прекрасно, тем намного легче, Юра хотя бы (снова) не завалился на хату к какому-то случайному мужику с улицы. Приложив все свои оставшиеся силы, с тяжким стоном Юра осторожно сел. В голове веретеном кружились мысли, набатом стучал пульс в висках, перед глазами беспорядочной россыпью мелькали звёздочки, голос осип, и Юра не мог выговорить и простого предложения. Прохрипел лишь: — Катюх... Костя, — он пытался его разбудить, тормоша слегка за ту руку, которую он всё это время держал — Боже, он что, всю ночь держал руку парня?! Фу, как же это отвратительно! — тут же отдёрнув свою, грубо спихивая Костин локоть с края дивана.       Косте с не меньшим трудом удалось банально проснуться и начать функционировать, как полноценный живой организм. Резкие действия Юры заставили его открыть глаза окончательно; увиденная им картина не порадовала его нисколько. Юрино недовольное лицо, отвращение и непонимание во взгляде, растрёпанные после плохого сна волосы — да, его Юрочка был прекрасен, как всегда, но давящая атмосфера и тяжёлый взор, направленный точно на Костю, радости моменту никак не добавляли. — Доброе утро, — настолько спокойно, насколько только смог, выдал он так же сипло.       Воспоминания неожиданно обрушились на его голову; он вспомнил всё, от начала и до конца. И их вчерашнюю прогулку, и Юрино странное поведение, и их совместную ночь (буквально!) рука в руку. Костя в ужасе посмотрел на свою ладонь, в которой ранее держал Юрину, узкую и почти невесомую, и с таким же ужасом уставился на парня напротив. — Что ты помнишь? — вопрос был задан резко и так испуганно, с таким волнением и страхом, будто Костин ответ тогда мог бы повлиять на любой (не)хороший исход дальнейших событий.       Язык онемел, и в горле пересохло настолько, что Костя мог лишь как рыба открыть и закрыть рот, кажется, впервые не находя слов. Юра следил за ним, дышал через раз, будто боясь услышать что-то такое, в чём будет винить себя всю оставшуюся жизнь. И снова маленький Юрочка винит во всём себя! А ведь это ты его довёл до такого состояния, Кость, только из-за тебя сейчас Юра страдает от пожирающих изнутри мыслей, только из-за тебя он чувствует себя брошенным и одиноким. У Кости сердце сжималось всё больше, когда он думал, как его Юрочка сидел столько времени без него и Ани; как он только посмел даже подумать о том, чтобы оборвать с ними все связи! Как такое только могло ему в голову прийти! Как он смог позволить себе такую низость! А Юра всё смотрел на него выжидающе, с надеждой в чёрных глазах, готовился услышать самый худший из возможных ответов. — Ты был очень пьян, — начал было Костя, да осёкся на секунду, задумался о чём-то ненадолго; Юра напрягся ещё сильнее. — Я лишь отвёл тебя в квартиру и уложил спать. Это всё, — нет, он просто не смог рассказать бы Татищеву всю правду, никогда и ни за что! — Не ври. Что ещё? — Юра был немногословен, но настроен серьёзно, как бы ни боялся услышать гнусную правду; Уралов в глубине души восхищался.       Костя забегал взглядом вокруг, пытаясь найти поддержку в окружающих его предметах и выдумать что-нибудь, похожее на правду хоть немного. Его поведение не могло остаться незамеченным, Юра был не так глуп, каким казался на первый взгляд, поэтому раздражённо пихнул его в плечо, взглянув так рассерженно, что Костя просто не мог воспротивиться, молча заставляя выдать всю правду и не пытаться увильнуть. — Ты просил меня... — выпалил он, но осёкся; Юра хмурым взглядом побуждал продолжать. — Просил не бросать тебя.       Зря, зря ты это сказал, Костя, что ж ты молчишь, когда надо, и говоришь, когда не надо?! Лицо Юры тут же вытянулось, губы сжались, взгляд забегал по сторонам, стараясь не пересекаться с прямым взглядом напротив. Ему было стыдно, ему было противно, ему было жаль; Костя не испытывал к нему и половины этих отвратительных эмоций, просто не смел испытывать. Юра нервно усмехнулся, почесал затылок, отворачиваясь в сторону, с усердием рассматривая пейзаж за окном; на улице солнце сияло в самом зените — сколько они спали? Сколько сейчас часов вообще? — редкие облачка и снежок за ночь накрыл крыши домов мягкой пеленой. Снаружи было так по-зимнему морозно и ясно, а на душе кошки скребли, раздирали всё изнутри; хотелось исчезнуть навсегда. — Ха-ха, сильно же я напился, — бедный Юра, как же плохо ты скрываешь свою подавленность и стыд, как же нелепо ты сейчас выглядишь. — Не принимай близко к сердцу всё, что я сказал. Я не держу на тебя зла.       Костю будто током прошибло: Юра не помнил ничего, что случилось ночью, совершенно не помнил, что говорил тогда, но он прекрасно знал, что мог сказать, прекрасно понимал, что все его тайны и секреты под призмой алкоголя вышли наружу. Он просил его не брать во внимание сказанные им слова, он просил забыть о том, как откровенно пытался удержать Костю рядом с собой, как умолял больше никогда не бросать его, он просил забыть его слабость. Казалось, ещё немного и Костя совершенно сломается. Сколько боли он причинил своему Юре? — Юр, — его тихий, сожалеющий голос заставил Юру принять прежнее сгорбившееся положение и вновь посмотреть на Костю этим убитым взглядом. Боже, что же он натворил? — Юра, мне жаль...       Юра отчаянно замотал головой, раздражённо отмахиваясь от него, безмолвно умоляя замолчать; Костя тихо продолжает: — Забудь девяностые. Забудь всё, что произошло тогда. Юра, как же мне жаль, Юр, — он опустил голову ближе к дивану, лбом упёрся в место рядом с Юриными коленями, и, наперекор чужой молчаливой мольбе, говорил дальше. — Я так виноват. Я не должен был бросать вас с Аней. Я не должен был бросать тебя. Юра, прости меня, Юра...       Юра опешил: он совершенно не знал, как должен был повести себя тогда. В груди что-то тугим узлом затянулось, дышать мешало, сердце гулко стучало, губы непроизвольно сжимались, и так тяжело было всё это слушать. Он не считал Костю виновным хоть в чём-то, он совершенно не понимал, за что он извинялся, и совершенно не понимал, почему пошёл на поводу у его пьяных бредней! В глазах слёзы застыли, Юра их усердно сдерживал — мужик он или кто?! — и руку на Костину макушку положил, похлопывая слегка. — Кончай уже, Костян, — он выдавил улыбку, растрепал чужие волосы, смешивая разноцветные пряди, — правда, хватит. Я пьяным был, забудь ты. И я тебя уже давно простил.       Костя все слова мимо ушей пропускал и слушать не желал: Юра добрый, Юра простил его, прощал всегда, но сам Костя не простит себя никогда. За всю причинённую боль, за весь вред, за все его действия и поступки, за каждое его грубое слово и неправильное выражение — за всё Юра простил его, глубоко в душе схоронив обиду и боль, слёзы и крики, запивая всё алкоголем и скуривая сигареты раз за разом. Юра добрый и честный, не жалеет себя совсем и дорожит людьми настолько, что готов забыть все нанесённые увечия, все невидимые шрамы на сердце, а Костя пользовался этим как мог. Ну и отвратительный же ты, Костя! — Пойдём лучше чаю выпьем, — Юра тормошит его за плечо, пытается отвлечь собой от губительных мыслей. — Кость, посмотри на меня.       О нет, точно нет, никаких «посмотри на меня», Костя просто не выдержит этого взгляда, холодного ли и отстранённого, или тёплого и успокающего, или грозного и осуждающего — любого. Юра раздражался всё сильнее — что это такое? Он что, маленькая девчонка, чтобы перед ним унижаться и жалеть его?! — и дёргал Костю за волосы сильнее. — Костя! Хорош дурить! Поднял голову! — Юрин голос внезапно стал громче, злее намного, и это было так неожиданно, что Костя в испуге поднял голову вверх, тут же натыкаясь на сощуренные глаза напротив. — Ты меня услышал? Я тебя не виню, совсем почти не виню, ладно?! Всё в прошлом, всё прошло, забудь уже, Костян!       Костя не может. Ну как, как он может? Как может позволить себе такую наглость? Как может позволить себе такую вседозволенность? Каждое воспоминание с Юрой, хорошее или плохое, счастливое или печальное, он хранил в своём сердце как зеницу ока, вспоминал с теплом и лаской и никогда не забывал; он просто не смел забыть о Юре хотя бы на одну мелкую несчастную долю. Костя слишком сильно любил, чтобы забывать. — Извини, — единственное, что удалось выдавить подавленному Косте, когда он снова опустил взгляд ниже, на воротник свитера Юры, не выдерживая больше его тяжёлого взгляда.       Юра цыкнул с лёгким отвращением, но тут же улыбнулся: казалось, туман тревог и безвыходности рассеялся, оставляя после себя лишь отвратительное послевкусие. Хотелось обо всём поскорее забыть, как забывается страшный сон, и никогда больше не вспоминать, но, к сожалению, ни миллилитра алкоголя в него больше не влезет. Юра тихо выдохнул, медленно вставая с дивана. — Давай, поднимай жопу с пола и дуй на кухню. Сварганю чего-нибудь нам на завтрак.       Внутри разлилось приятное тепло, заполняя истёрзанную, изголодавшую душу до предела, возвращая Костю к жизни, позволяя ещё раз вздохнуть взволнованно и полной грудью. Ноги не слушались, тело ощущалось таким ватным, а на сердце вдруг стало так легко и просто: как же тут не радоваться? В груди потеплело и наполнилось эфемерным счастьем, в голове глухо застрял один вопрос: возможно ли полюбить Юру ещё больше? Косте всегда казалось, что нельзя, он всегда думал, что достиг предела, но с каждым новым днём он убеждался в абсолютно обратном. Знал бы только Юра о всех его чувствах, мог бы только Костя их правильно преподнести, не был бы только Юрочка гомофобом... Тогда было бы у них всё ясно, как день, и всё так же просто, как было просто в бездушных фальшивых романах, всё так же хорошо, как в сказках. В детстве Костя надеялся до последнего, Костя верил, что у них ещё всё получится, что Юра ещё посмотрит в его сторону и полюбит его так же сильно, как когда-то Костя полюбил его. Он надеялся на это тогда, даже был почти уверен! А сейчас исход давно предрешён и понятен для них обоих. Это больно осознавать, это тяжело признать, от этого душа на мелкие кусочки разрывается, хочется выхватить перо у судьбы и переписать их историю, переписать так, чтобы все в конце концов были счастливы. Неужели никто из них не заслуживает этого счастья?       Юра прекрасен во всём: в том, как он разговаривает, что делает, прекрасен, когда смеётся, прекрасен, когда курит, прекрасен, когда спокоен и умиротворён. Юра прекрасен всегда, и Костя будет любить его с каждым разом всё больше, не ведая потолка и предела, не ведая правил и рамок. Ему плевать на законы, плевать на традиции, плевать на Церковь, плевать на всё вокруг, пока у него есть его Юрочка, пока его Юрочка рядом и пока продолжает смеяться и пихать его в плечо, и делать всё это так, как умеет только он. Заботиться о Косте не напрямую, исподтишка, заваривать чай с таким усердием, будто готовит ему праздничный обед, улыбаться так нагло и нахально, будто не он всю ночь держал Костю за руку — так умеет только Юра.       Костя был готов ждать вечность. Он дождётся Юры, обязательно дождётся, и сделает всё, чтобы Юре было хорошо рядом с ним; так хорошо, как никогда и ни с кем не было. Убедит его в правдивости и правильности своих чувств, научит любить так, как любит он, сделает то, что хотел сделать всегда, но никогда себе не позволял. Он покажет ему мир за рамками дозволенного, проведёт сквозь тьму и свет, сквозь огонь и лёд, и больше никогда не бросит.       Он сидел, хмуро смотря сквозь Юру, сложив руки перед собой, соединив их в замок — в общем, приняв вид вселенской задумчивости. А Юра лишь хмыкнул — само спокойствие, штиль морской глади — повёл плечами и подумал:       «Какой же ты глупый, Кость».       Услышь его мысли Костя, он бы ни за что не стал противиться этому заявлению; зачем отрицать очевидное? Костя правда многого не понимал, многое таил и многое хранил в себе под семью замками, многое скрывал и старался вести себя с Юрой так же непринуждённо, как вёл себя с другими. Но Юра слишком хорошо его знает, Юре слишком много известно о Костином характере, о самом Косте слишком много известно. Костя никогда не признается сам себе, как сильно иногда засматривался на Юру, как долго не сводил с него взгляда, задумывался на пару секунд, а потом отворачивался так, будто не мечтал о Юрином голом теле под собой, будто остался незамеченным в своих грёзах, будто по его взгляду никак нельзя было прочитать его мысли. Кажется, Костя немного подзабыл, с кем всё это время имел дело. И сколько времени он это дело имел.       Юре трудно было признать: он днями ходил бесцельно, взад-вперёд по комнате, всё думал и думал лихорадочно, пытался оправдать Костю в своих же глазах любыми способами, бил посуду и материл его на чём только свет стоит, но в конце концов принял. Принял Костину привязанность, принял Костину любовь, принял Костину «педиковатость». Он принял Костю таким, каким он был; он принимал Костю всегда, каким бы он ни был и что бы ему ни говорил. Он дорожил Костей не меньше, чем Костя дорожил им, и готов был выдержать любые испытания и принять всего Костю, что бы ни случилось. Юрина ненависть к геям никуда не исчезла, такие прочные взгляды на жизнь так просто не пропадают, не испаряются на ровном месте, но когда он вдруг осознал, что один из них всегда был у него под боком, да и не абы кто, а самый дорогой на свете человек, его лучший друг, эта его ненависть немного... Поутихла. Да и что ещё он бы сделал тогда? Юра просто не мог так бредово порвать с ним, так бредово и (почти) необоснованно поставить точку в двухсотлетней истории их дружбы только из-за его любви к нему. Костя принимал его таким, каким он был, и Юра ответил ему тем же; жаль, что Костя об этом не знает. И узнает ещё нескоро — ну, только тогда, когда признается сам. — Юра, — чужой, уверенный, низкий голос вывел Юру из мыслей. — Я хочу тебе кое-что сказать.       Чашки с дымящимся чаем Юра поставил на стол перед Костей, садясь рядом и строя максимально серьёзную и хмурую мину, которая тут же вызывает тихий смешок у Кости. Он понимал, что разговор его ждёт не из лёгких, но старался разбавить атмосферу как только мог: в этом был весь Татищев. Кажется, он понял, о чём сейчас будет идти речь. Он понял, что Костя готов — готов рассказать ему его самую большую и, пожалуй, единственную тайну, которую он столько лет никому не рассказывал и держал в себе. Что ж, если уж этому разговору суждено случиться сейчас, так тому и быть. Юра тоже готов. Юра готов успокаивать их обоих. — Юр, я люблю тебя.