Deep end

The way you used to touch my soul Was always so sweet and lovely No matter how far apart we were You’d always pick up the phone. Завывающий декабрьский ветер поддувал в спину, будто поторапливая. Небо стянулось густыми тучами, предвещая пасмурный день. Мороз пробирал сквозь многослойную систему одежды, закрадываясь под свитер. Унылая толпа плыла мимо, мрачно посмеиваясь о чем-то своем. Скудными хлопьями начинал валить долгожданный снег, покрывая асфальт и оставшиеся кроны почти облысевших деревьев белоснежным кружевом. Проклиная чертов понедельник, чертов мороз, чертов декабрь и чертов универ, спрятавшись носом в шарф, сгорбленной походкой он шагал в бездну очередного студенческого утра. Такого же утра, каким оно было и вчера, позавчера, неделю назад, месяц, год… Та же рутина бесконечное время, меняется только погода за окном. На пары парень хоть и торопился, но не бежал сломя голову, лишь бы успеть в назначенное время. Черный портфель, доверху наполненный всякими нужными и ненужными бумагами — вот что не давало порыву ветра позволить оторвать от земли и унести в далекие края такую пушинку, как Феликс. На парах он зевал, сонно потягиваясь, потом опять припадал к тетради, изредка поглядывая на преподавателя, который что-то бормотал по теме эпохи Возрождения в литературе. Студенты копошились, шуршали бумагами, но не создавали лишнего шума бессмысленной болтовней, так что некоторые из слов преподователя можно было уловить. Но Феликс был занят другим: он рассматривал сидящего впереди парня, который славился как увлеченный своей будущей профессией студент. Его каштановые волосы слегка поблескивали при тусклом освещении ламп, пара прядей назойливо лезла к заинтересованным глазам, норовя закрыть обзор. Ручка то и дело что бывала меж его пухлых губ или крутилась в пальцах умелым вертолетиком, изредка падая на пол. — Хван Хёнджин, — промолвил профессор, глядя из-под спущенных на кончик носа старомодных очков, — можете нам что-нибудь дополнить о творчестве Шекспира? Кашлянув в рукав шерстяного свитера, Хёнджин высказал: — Я хотел бы объяснить свою точку зрения по поводу пьесы «Ромео и Джульетта», которую вы так нахваливали нам недавно. Дело в том, что, честно говоря, хоть мне и всего двадцать лет, оцениваю я эту книгу так, как будто мне все пятьдесят. Я усвоил, что жанр трагедии был необычайно популярен в эпоху Возрождения, он предусматривал неразрешимый конфликт и весьма плачевный финал, и данная пьеса написана именно в этом жанре, однако я тут вижу лишь неуместный юношеский максимализм. Поспешность решений. Никакой романтики, потому как трагизм я романтикой не считаю, — тут Хван прибегнул к задействованию мимики и использованию жестов, чтобы перекривлять реплики героев, — «О боги, как мне жить без него?!», — смахнул он невидимую слезу с щеки, — «О как же я без нее?!»… — схватился он за голову. Продолжая, повысил тон, — да молча! Не бывает так в жизни. По крайней мере, не должно быть. Это безумие. Зато это произведение можно разобрать на цитаты, как и Шекспира в целом. Вот это действительно великолепно. Посверлив профессора взглядом, стоя в недовольной позе, спустя непродолжительное гробовое молчание, плюхнулся он на свое место. — Спасибо, Хван. Прежде всего, я восхищаюсь тем, что на любой вопрос у тебя найдется ответ, наполненный интересной точкой зрения и твоим собственным мнением. Я, старик, могу быть не согласен даже и с половиной твоих слов, но выслушать мнение молодого поколения я всегда в силах. Очень хорошо, спасибо еще раз. Студенты завороженно слушали, одновременно конспектируя и черкая что-то. Но для Феликса вся эта дискуссия пролетела мимо его ушей, поскольку он снова то и делал, что разглядывал Хёнджина. Скользил взглядом, пытался отчетливо запомнить каждую деталь. Муза посещала его, стоило Хвану просто быть где-то рядом. Во время хенджинова монолога он накидывал пришедшие в голову строки, пытаясь их зарифмовать. Пара скомканных попыток уже красовалась на столе.

***

Сынмин продолжал истерично вопить, занудно ругаясь на профессора языкознания, чем изрядно надоел погруженному в свои раздумия Феликсу. — Единственное, что способно мне сейчас поднять настроение, это… — Еда? — перебил его Ли, закативши глаза. — Еда. Перекус. Ланч-тайм. Жрачка. Обед, блять. Друзья направлялись в сторону столовой, боясь опоздать к моменту, когда все свежие хлебобулочные изделия разберут, как это обычно бывает. Но завернув за угол, они услышали какие-то неразборчивые крики, в которых Ли узнал голос Хёнджина. Скорее всего, Хван опять спорил с Минхо, который постоянно ему внемлет свое мнение, противоположное хенджинову. Он надвигался спиной на Феликса, очевидно, не видя его, при этом показывая кому-то вытянутые руки с неприличным жестом. — Да пошел ты к черту! — выругался Хёнджин. В это мгновение он напоролся на идущего сзади Ликса, и тот скривил гримасу, оттого что больно стукнулся лбом о хенджинову спину, которая в этот момент казалась сделанной из стали. Помимо этого, один из листов, который он нес в общей стопке с конспектами, красиво упорхнул куда-то под ноги. Но прежде, чем Феликс среагировал, Ким подобрал его, быстренько нагнувшись. Хёнджин же в момент столкновения обернулся, и лицо его точно будто переменилось, ставши удивленным и самую малость напуганным: — Феликс, Бог мой, прости меня! Тебе сильно больно? Нужна помощь? — парень принялся поглаживать место ушиба на голове Ли, а тот, желая, чтоб эти прикосновения продлились чуть дольше, включил актерские навыки, изображая лицо, полное страдания. Сынмин наблюдал за этой сценой молча, ожидая развязки. Чуть помятый лист, который он поднял прежде, все еще был при нем. Имея небольшой запас времени, он решил пробежаться взглядом по содержанию. Хёнджин, поверивший, что Феликсу действительно смертельно больно, принялся его обнимать и утешать, как маленькую ляльку. Даже и нельзя сказать, что минуту назад этот человек пребывал в раздражении и ярости. — Ликси, еще раз прошу прощения, но я должен бежать. До скорого, — единственное, что он успел выпалить, перед тем как так же быстро пропасть, как и появился. Сынмин недоумевающе глядел, и вскоре отважился спросить: — Он тебе нравится? — едва слышно поинтересовался Ким, — Он тебе нравится. — уже утвердительно кивнул парень, — я не настолько слепой. — Ой, что ты треплешься, Ким. Сплетница ты такая. Я гей, по-твоему? — возмутительно попытался отвечать Феликс, но выходило неубедительно, — я не гей, Сынмин, понятно тебе? Не гей я. — Но на Хёнджина ты ведь запал! Я по глазам видел! — дружелюбно пытался выпытать правду друг, — я его, кстати, с девчонками не замечал. Может это твой шанс? — Сынмин пытался привлечь внимание друга, но тот лишь нахмурился. — Еще раз повторяю, для тупых: Я. НЕ. ГЕЙ. — по словам выпалил Ли, остановившись перед Кимом. Казалось, он пытался скрыть хорошее настроение после той встречи в коридоре. — Фел, не смеши меня, твой любимый писатель — Оскар Уайльд, это все знают. Ты действительно думаешь, что никто не догадывается о твоей истинной сущности? — тут друг достал из-за спины тот самый лист, тихо подобранный им, — а что ты на это скажешь? Что за «тюремная исповедь», а? Феликс сначала не понял, о чем идет речь, но увидев набросок его стихотворения, пришел в странное состояние, которое он мог бы описать как смешение грусти и злости. Не хотелось никого видеть. Дурацкого Сынмина в том числе. — Отдай это сюда, к чертовой матери! — взревел Ли. Решив ничего не объяснять другу, он поспешил улетучиться, со скоростью света убежав в обратную сторону коридора, где находился мужской туалет. — Классные рифмы, братан! — кричал в след издевающийся Ким.

***

В переполненном студентами коридоре, прислонившись спиной к подоконнику, Ликс перечитывал написанное, раздумывая, стоит ли сделать то, что он задумал. Так усердно он думал, что не заметил, как любопытная девчонка Ким Дженни одним глазом поглядывала в его драгоценный лист. Бестактная поинтересовалась: — Что это у тебя? — Конспект с лекции по Кафке, отвали, — Ли отвечал грубо, поскольку нигде не мог уединиться, и это чувство на него давило. Даже в туалете все пространство, где он мог бы побыть один, позанимали компании курильщиков. — Мы же проходим Ницше?! — ответила то ли вопросом, то ли восклицанием Дженни. — Да что ж вы все, Кимы, такие надоедливые, мать вашу! — рассердившись, ушел Феликс, сонно потирая глаза.

***

Близился Новый год. С Хёнджином Феликс пересекался часто, казалось, они стали проводить больше времени вместе и лучше узнали друг друга. Так Ли выяснил, что Хван не строит планов на предстоящий праздник, перед которым все судорожно суетились, ища компанию. Тогда он понял, что это его шанс: или сейчас, или никогда. В тот снежный день они сидели в кофейне, которая находилась недалеко от их универа. Им предстояла большая и несколько скучная работа в парном проекте, которая по мнению ребят, смогла стать менее утомляющей, когда они объединились для ее выполнения. Перед глазами Ли, сидящего напротив окна, открывался великолепный вид: снег валил хлопьями еще пуще, чем день назад, прохожие и студенты уже постарались над тем, чтобы на каждом шагу стоял хоть один косоватый, но милый снеговичок. Практически все заведения обзавелись ёлками и развесили гирлянды везде, где это было возможно. Подготовка к празднику шла по полной программе, и Феликс верил: должно произойти нечто особенное, что изменит его жизнь. Но добиться свершения этого чуда предстояло ему самостоятельно, и он помнил: все в его в руках. Пока Ликс предавался мыслям, он и не замечал, как Хёнджин смотрит на него, едва дыша. Его пронзительный взгляд изучал младшего, и сам Хван не мог сконцентрироваться на работе. Феликс повернул голову в его сторону, вопросительно подняв брови: — Что-то не так? — Нет. Все так, — с улыбкой сказал старший, нежно притянув Ликса за подбородок, соединив его губы со своими. Этот совершенно искренний, переполненный чувств поцелуй длился несколько секунд, и Феликс не отпрянул. Сколько он воображал себе это в мечтах, сидя на парах, а сейчас это все воплотилось в реальность! Неохотно закончив это, Ликс достал квадратный конверт из рюкзака, протянув его Хвану: — Вот, возьми. Это…сам посмотришь. Мне пора! — счастливо улыбаясь, потрепал он Хвана по голове, скрывшись с внезапно накатившей волной смущения. Удивленный всем, что произошло, Хёнджин проводил младшего взглядом, лишь после вспомнив про врученный конверт. На нем красовалась аккуратно выведенная надпись, гласившая: «От Феликса. ♡» Внутри была слегка помятая бумажка, в которой Хван прочел: Твои объятья как холод Декабрьских дней. Тебе не все равно ли на людей? Я хочу быть с тобой до потери пульса. Ты никогда не думал о любви И открытых чувствах. Нам в декабре удача улыбнулась: Искра в глубинах сердца Шевельнулась. И я хочу плакать на твоих коленях, когда грустно, Читая Бродского, запнуться, Следить, чтоб чаем ты не поперхнулся, Когда обиделся — надуться. Быть хочу везде с тобой и рядом, Травиться глаз твоих зыбучих ядом. В медальоне твой портрет хранить, И вечером одну постель делить.

***

Дни летели так же стремительно, как и мысли Феликса по поводу произошедшего на той неделе. Дата в календаре коварно подкрадывалась к той, что обведена в красный кружочек. Иными словами, уже совсем скоро всему народу предстояло встретить новый год, поставить себе на него важные цели, и потом забыть про них. В универе Ликс не появлялся, то ли нарочно, то ли специально. Его организм хорошо подстроился под ситуацию, и как никогда удачно Феликс приболел, если словом «приболел» можно описать температуру за тридцать восемь и красное горло, которое раздирает кашель. Парень считал, что Хвану потребуется время, чтобы переварить его признание, хоть он и сделал первый шаг сам — он его поцеловал. Но ведь это еще не могло означать, что Хёнджин его любит и готов вступить в прочный союз? Поэтому Ли только и делал, что похлёбывал чай, да терзал себя бесполезными размышлениями касательно этого. В животе его происходила странная белиберда, которую авторы подростковых романов нарекают «бабочками» — символом влюбленности. Черт возьми, ну не мог же Хван поцеловать Феликса ради забавы? Не такой он человек. Ли был в этом уверен. Но уверенность его подавлялась тревожностью, присущей ему с детства. Старший до сих пор казался ему фигурой таинственной, представляющей некую загадку, которую ему вряд ли когда-нибудь удасться разгадать. Как чёртов ребус, задание с гребаной звездочкой в учебнике по математике. Вот он вроде милый, приветливый, заботливый, но Феликс все равно толком о нем не знал абсолютно ничего, и это не представляло преграду для его необъятных, трепещущих чувств. Парень старался контролировать то, как он ведет себя на людях, то есть не выдавать то, что у него на уме. Но и тут есть дилемма: если ты холоден — ты ранишь людей. Если ты чувствительный — ранят тебя. И тут важно соблюдать золотую середину. Несмотря на то, что Феликс все эти дни избегал любого контакта со всеми, с кем общался, включая Сынмина, он все же проверял уведомления и с замиранием сердца ждал, что раздастся звонок от Хёнджина. Что касаемо самого Хвана, то он пребывал в эйфории. Это стихотворение, которое Феликс может и не собирался никогда и ни за что показывать этому свету, очень тронуло его. Будто цвет сигнала светофора сменился с оранжевого — ожидания, на зеленый — сигнал к действию. На парах Хван, воодушевленно вздыхая, поглядывал на место, которое должен был занимать Ликс, который черт знает где пропадает, и кто знает, жив ли он вовсе. Симпатия, которая позже переросла в настоящие, неискоренимые чувства, зародилась у Хвана относительно недавно, и совсем вскоре начала принимать фантастически быстрые обороты. Вот месяц назад, думает Хёнджин, сидел какой-то непонятный паренек с лицом, выражающим непонятно какие эмоции. Какой-то Феликс. Просто Феликс. Глазом Хван и не моргнул, как «просто Феликс» стал Феликсом, представляя имя которого, в воображении он с двух сторон дорисовывал мигающие сердечки. О своей бисексуальности парень догадывался, но конечным моментом осознания этого факта послужил разрыв предыдущих гетеросексуальных отношений. Впрочем, сейчас Хёнджин чувствовал, что нужно что-то делать, и делать немедленно. Хорошее решение вскоре пришло ему на ум.

***

31 декабря. В уютной постели, свернувшись клубочком, мирно посапывал Феликс, составлявший таким образом компанию своему недавно приобретенному котенку. За окном была темень, в комнате также царил полумрак, единственным источником света служили гирлянды, создававшие хоть какую-то атмосферу уюта и праздника. В углу красовалась скромная настоящая ёлка, запах игол которой распространялся по всему помещению. Она была неплохо украшена, но не так ярко, как украшали бы елку другие люди. Этот Новый год Феликс праздновал один, так как ему не предоставился шанс быть в этот день с семьей. Был ли он расстроен? Скорее да, чем нет. Но и в праздновании наедине с котиком, будучи в домашней пижаме, держа бокал вина, есть что-то чарующее. Закусками Ликс себя не обделил: накрыл «мини-поляну», включавшую в себя несколько салатиков, «стеклянную лапшу», новогодние шашлычки и сладкий напиток сикхе. Феликс не был уверен, что осилит такое количество алкоголя самостоятельно, но тем не менее имел в запасе около трех бутылок хорошего вина. Перевернувшись с левого бока на спину, Феликс услышал звук, указывающий на то, что кто-то очень настырный барабанит в дверь. Мысленно проклиная того, кто потревожил его покой, Ли потянулся к бите, всегда имевшей свое место возле кровати Феликса. Так он чувствовал безопасность. Подойдя к двери с битой в правой руке, левой он провернул замок, предварительно не посмотрев в глазок. На пороге стоял Хван. — Хёнджин? Какого черта ты здесь дела… — уже было начал недоумевать Ли, как Хёнджин без разрешения вошел в квартиру. — Я скучал, — единственное, что смог ответить парень, — почему у тебя бита? Феликс убрал ее, приставив средство обороны к стене. — Да так, просто. Проходи, раз уже пришел, — развернулся Ли, — откуда ты узнал мой адрес? — Сынмин растрепал. Выпытать у него эту информацию было легче, чем я думал, знаешь ли. Думаю, тебе стоит попросить своего друга держать рот на замке. А вдруг я захотел бы ограбить тебя, или еще чего похуже? — Хван снял пальто и перчатки, обувь, следуя за младшим, — как ты себя чувствуешь? Я знаю, что ты болен. — Нормально, жив пока, — вяло бросил Феликс, усаживаясь на диван. Старший сел за ним, последовав примеру. От волнения начал хрустеть суставами, собираясь с мыслями, чтобы сказать следущее: — Я прочел твое…письмо? Стихотворение. Да... — он делал долгие паузы, все еще теребя пальцы и рукава черной водолазки, которая смотрелась на нем чертовски привлекательно. Он кинул боковой взгляд на Феликса, и заметил, что тот уставил голову вниз. Внезапно младший, резко поднявшись, уселся на колени Хёнджина, который не был готов к таким импульсивным действиям. Тем не менее, он устроил свои руки на ягодицах Ликса, поглаживая их через ткань домашних штанов. — Я люблю тебя. Просто устал молчать об этом, — лицо старшего находилось в горячих ладонях Ли, костяшки его пальцев покоились на скулах, нежно поглаживая их. — Нет, это я люблю те...— Хван смотрел на парня таким родным взглядом, когда тот перебил его и не дал договорить эту фразу, утянувши Хёнджина во влажный, медленный поцелуй. Их пухлые губы соприкасались, и каждый раз во время этого Ликс начинал игриво тереться своим пахом о бедра старшего. Он все продолжал изводить его, целуя и возбуждая, когда Хван, обхвативши талию младшего, опрокинул его спиной на диван, нависая сверху. Теперь уже он наслаждался алыми губами Ли, как и его белоснежной шеей, которая вскоре перестала таковой быть, покрывшись фиолетово-розовыми пятнами, сопровождающимися едва заметными следами укусов. Страстно избавившись от верхней одежды, Хван остался в одних джинсах, демонстрируя не только великолепные руки, покрытые выпирающими венами, но и образовавшийся стояк, который жалобно ныл, требуя к себе внимания. Но старший старался его игнорировать, вместо этого решив помочь Феликсу избавиться от его одежды. Он оставил его полностью открытого. Хёнджин спускался все ниже влажной дорожкой поцелуев, выбивая из Ли все новые и новые стоны, что казались Хвану самым божественным звуком, который ему доводилось слышать. Он бы записал их на диктофон, чтобы прослушивать запись перед сном. — Нравится? — еле слышно прошептал Хван, глядя исподлобья на Ликса, который, избегая зрительного контакта, откинул голову назад, обнажая шею. — Да-ах, — неожиданно громче простонал он, поскольку почувствовал горячий рот вокруг головки своего члена. Хван умело делал минет, то заглатывая пенис глубоко, то дразня младшего легкими посасываниями головки, толкаясь языком в уретру, не забывая время от времени помогать рукой. Резко остановившись, он разорвал тянущуюся нить слюны от возбужденного органа до собственного рта, вместо этого страстно смакуя уже успевшие засохнуть губы Ликса. — Давай растянем тебя, малыш, — проговорил старший ему в ухо, зарываясь рукой в роскошную шевелюру, вдыхая запах любимых волос. Хёнджин помог Ликсу осторожно перевернуться и, выдавив себе на пальцы большое количество смазки, принялся растягивать его анус, чтобы лучше его подготовить для дальнейшего проникновения членом. Стоны Ли служили старшему сигналом о том, хорошо ему или плохо, и ориентируясь на это, Хван добавлял или убирал пальцы, продолжая двигать ими внутри. Решив, что он сделал достаточно, парень наконец снял и свою оставшуюся одежду, после сомкнув свои пальцы вокруг изнывающего органа. Гирлянды, висевшие на шторе, сменили режим на быстрое мигание как раз в тот момент, когда старший резким толчком проникнул в Феликса, вставив член до упора. Ли в этот момент простонал в подушку, зарывшись в нее лицом. Он подставлял зад, активно двигая им, когда Хёнджин продолжал толкаться, трахая его в еще более быстром темпе. Оставив одну руку на талии Феликса, вторую он переместил на его горло, сомкнув длинные пальцы вокруг шеи, лишая парня кислорода, когда его глаза закатывались так, что зрачки были едва видны. Хёнджин рычал, изредка шлепая младшего по ягодице, оставляя красные горящие следы. — Быстрее, я сей.ча-ас конч-чу, — урывками простанывал Ликс, все еще с запрокинутой назад головой. Рука старшего сместилась с горла на затылок, где она придерживала Феликса за волосы. Послушав просьбу парня, Хван начал вдалбливаться с еще большей силой, повышая громкость шлепков, возникающих при соприкасании разгоряченных тел. Громким криком Ли известил Хёнджина о том, что он закончил, испытав ярчайший оргазм в его жизни. Старший еще некоторое время продолжал толкаться в Феликса, после излившись следом. Хван откинулся на спинку дивана, приняв положение сидя, в то время как Ли пытался отдышаться, лежа на спине. После секса они оделись, и Хван, найдя забавную шапочку деда Мороза, нацепил ее на себя, оставшись при этом с голым торсом. — Секси-дед Мороз, вот это вау, — с иронией заметил Феликс, разливая вино уже в два бокала. — Мы пока трахались едва не пропустили праздник, малыш. Включай телевизор. На экране появился президент, молвящий праздничную речь, которая мало отличалась от той, что он вещал в прошлый раз. Обнявшись, парни попивали вино. Когда часы пробили 00:00, они со счастливым «ура!» чокнулись бокалами, после нежно целуясь. Феликс и представить не мог, что этот Новый год пройдет не так, как он планировал. Honestly Without you in my life Deep inside I’ve never felt alive.