Серое небо

      У Мэрилен руки в крови не по локоть, а по самое плечо. Она купается в этой крови, хлещет еë яростно, жадно, разбрызгивает по стенам и потолку.       Мэрилен — неуязвимый хищник, самое безупречное оружие в руках мафии, но даже Мэрилен не знает, что такое смерть.       Еë тело — камень, и ей не страшны ни пули, ни ножи: она идëт напролом, смело заглядывает в лицо врагу и перемалывает его кости в крошево голыми руками, вдоль которых тянутся сверкающие узоры-трещины-татуировки, вспыхивающие ослепительной бирюзой каждый раз, когда она использует свой дар. Мэрилен не воспротивиться, не сбежать, не отмыться: она просыпается с металлической горечью во рту и липким ощущением крови на дрожащих пальцах.       Мэрилен не одна борется со своим внутренним зверем: Азари из семьи Тодакоста, приставленный к Карлосу в качестве помощника, с трудом спускает курок даже тогда, когда целится в нарисованную мишень, и совершенно не понимает, каким образом и куда его приткнули.       Жалеть его Карлос не собирается, и Мэрилен понимает, почему. Здесь Азари не дождëтся смерти, пока будет учиться стрелять так, чтобы хотя бы единожды попасть в человека: смерть непредсказуема ровно в той же степени, что и ожидаема, и она сама к нему придëт.       Мэрилен пятнадцать — она представляет, как падает на землю с дырой во лбу, и чувствует, как пульсирует в венах магия, давая понять: ты неуязвима до тех пор, пока волшебство защищает тебя и твою семью. Эти слова застревают рыбьей костью в горле, когда Мэрилин слышит их от мамы, — от Мирабель Мадригаль, главы мафии и самого преданного еë раба, — но впечатываются в сознание так отчётливо, что расцветают цветыми пятнами под закрытыми веками и звучат фантомным обманчиво-ласковым голосом в ушах.       Мэрилен гонит его прочь, поправляя на чужой шее галстук и затягивая узел туже. Нечаянно распустила — хотела легонько укусить, и вдруг потянула на себя вместе с воротником идеально выглаженной рубашки, от которой отчëтливо пахнет новизной. Наверное, прежнюю рубашку Азари испортили разводы крови.       Он всего лишь наблюдатель. По крайней мере, Мэрилен очень хочет верить в то, что это так.       — Жду не дождусь, когда ты перестанешь дрожать при виде дула пистолета, направленного в твою сторону, — усмехается она. Азари поморщился от еë слов и отвëл взгляд куда-то в сторону — Мэрилен расценила это как мимолëтную обиду. — Не глупи, я шучу.       — Оригинальная шутка, — послушно соглашается Азари, дëргая уголком рта.       Мэрилен стискивает руки поперëк его груди и проказливо ухмыляется. Это раньше он ей казался скучным и унылым, а теперь даже усмешки не скрывает и, вроде бы, растягивает губы в улыбке.       Она не единственный клоун в этом блядском цирке уродов, но понимает Азари чуть лучше прочих: сама была на его месте и рассталась с ним совсем недавно.       Чувства свежи, как только что нанесëнные раны, и колятся где-то под гнилым, бешено стучащим сердцем.       — Могу пошутить про смерть, — легкомысленно предлагает Мэрилен.       — Не боишься задеть моë чувство прекрасного? — приподнимает брови Азари.       Мэрилен понятия не имеет, о каком чувстве прекрасного он говорит, и ей на это совершенно плевать. Она трётся о его грудь щекой и мечтательно прикрывает глаза, стараясь навсегда запечатлеть момент объятий в памяти. Ладони Азари, лежащие на еë плечах, чисты от грязи и крови — своими руками он никого не убил, — а улыбка, пусть и слабая, ни капли не выглядит натянутой.       Наверное потому, что он — художник, а не убийца.