Одной одинокой рождественской ночью на одной одинокой лестнице

Весь окружающий мир — дерьмо, которое старательно размазывают по стеклу, силясь преподнести в качестве искусства. Чифую Мацуно шёл по улице и прокручивал в голове эту самолично придуманную фразу раз за разом. С каждым витком мыслей она казалась всё гениальней. Мир, по словам древних людей, держится на слонах, китах и черепахе. Бред, сказал бы Чифую: мир держится на этой фразе. Она — несокрушимая истина в последней инстанции. Тянуло рассмеяться. Даже, наверное, заржать на всю улицу. Так громко и истерично, чтобы счастливые женатики с детьми, молодые пары, старички и все остальные жители квартала повыглядывали из окон и бросились вызывать различные гос службы. Скорую, полицию, пожарных или даже сантехников — абсолютно неважно. Крыша протекает у человека, очевидно ведь. Чтобы сполна прочувствовать сложившуюся в голове картинку, Чифую даже остановился. Закрыл глаза и представил. Вот пустая улица, постепенно тонущая в ранних зимних сумерках. И в блядком дожде, который по каким-то невиданным причинам решил, что выйти прогуляться на Рождество — лучшая идея на планете. Все близлежащие кирпичные многоэтажки горят тёплыми огоньками и светятся. Там счастливые женатики с детьми, молодые пары и старики едят свой праздничный ужин, поздравляют друг друга, греются у камина, пьют какао и дарят друг другу подарки. Вот на этой пустой улице у этих светящихся многоэтажек стоит парень в одной тоненькой курточке. Старые ботинки с отклеившейся подошвой погружаются в мокрый слякотный снег, приправленный дождём, жрут его и чавкают при каждом шаге. На штанах огромная дырка: упал, поскользнувшись на этой снежно-водной мути. Коленка кровоточит, душа кровоточит тоже. Чифую представил, как расхохотался бы на всю улицу, и вдруг понял, что нет, никто бы не выглянул. Люди решили бы, что смех в Сочельник — это нормально. Просто пьяные подростки бушуют, какой кошмар, куда смотрят родители. Никто бы и не подумал, что хохочет в Сочельник одинокий парень, которому некуда и не к кому идти, у которого нет денег, чтобы купить себе даже сигареты и водку: приходится выбирать. И выбор днём пал на сигареты, потому что находить себя в канаве с утра и не иметь возможности отмыться Мацуно не хотелось. Он открыл глаза и двинулся дальше, напрочь забыв про драматичную картинку, нарисованную сознанием. Настроение испортилось. Даже гениальная фраза, показавшаяся на миг основой основ, перестала иметь значение. Люди не виноваты в том, что у тебя жизнь — дерьмо. Вот это настоящая истина. Не виноваты они в том, что Чифую хреново выбирал свою бывшую малюсенькую квартирочку и решил когда-то забить на вредного арендодателя. Не виноваты они в том, что этот вредный арендодатель выгнал Чифую из квартиры в самый разгар рождественских праздников за неуплату. Не виноваты люди и в том, что сезон закончился, ёлки больше не нужны, а значит и работа Мацуно на рынке никому дохода не принесёт. Ну не виноваты они в том, что его закономерно работы лишили. Не виноваты, наверное, и в том, что зарплаты хватило только на подарок теперь уже бывшему, хоть и никогда особо не любимому парню. Распоследней сволочи, изменившей Мацуно накануне праздников. И, к тому же, последнему человеку, к которому можно было пойти. Вот и остались у Чифую только пачка сигарет, пачка дорогущего и, будем надеяться, вкуснейшего печенья, знакомая открытая пожарная лестница и гордость. Вот уж на самом деле бессмертная штука. Поэтому и шёл он к своему бывшему дому, в котором так и не сменился пароль от входной двери и в котором была та самая пожарная лестница. К тому времени, как Чифую осторожно проскользнул в родной закоулочек, небо совсем стемнело, окошки домов светились только ярче, дождь усилился, а носки промокли насквозь. Постаравшись остаться незамеченным, Мацуно вошёл в дом, внимательно проследил за самим собой, так и норовившим на автомате пройти ко входу в старую квартиру, и поднялся на этаж, где было незакрытое окно, выходившее ровненько на лестницу. План сработал безотказно, и вот Чифую уже не стоял в эпицентре зимне-осенней бури, а сидел, и даже под козырьком, так что попадали на него только редкие косые капли. Металл неприятно холодил задницу, с волос, куртки, штанов и ботинок стекала вода. Отовсюду слышались радостные крики. Погода не мешает нормальным людям праздновать. Потому что что? Потому что семья. Закурив, Чифую уставился на мерцающую в соседнем окне разноцветную гирлянду. Постепенно в глазах начало рябить от едкого дыма. Гирлянда расплывалась и сливалась со всем ярким городом. Мацуно выкинул сигарету, подышал на замёрзшие дрожащие руки и уткнулся лбом в согнутые колени. На слух город тоже был рождественским. Где-то наверху пел Синатра, минимум из пяти квартир доносился ор осточертевшей “All I want for Christmas is you”. — All I want for Christmas is немного надежды и, возможно, чудо. Потому что больше ничего мне не поможет, — пробормотал себе под нос Чифую. Сверху вдруг что-то стукнуло, а потом лестница глухо заскрипела. Кто-то спускался по ней прямо к Чифую. Неизвестный замер несколькими ступеньками выше. Мацуно приготовился к тому, что его начнут выгонять, но человек молчал. Молчал довольно долго, с минуту. А затем вздохнул и проговорил куда-то в пустоту: — Всегда знал, что здесь ошивается кто-то ещё. Чифую резко обернулся на смутно знакомый голос. Брови поползли вверх от удивления. Перед ним во плоти и крови стоял никто иной, как Баджи Кейске — охранник, смотритель, бог знает кто ещё этого дома. Пересекались они всего пару раз и каждый из них Чифую спрашивал себя: «Почему он не работает моделью?» Красив охранник-смотритель был просто чертовски. Но Мацуно заставил себя выкинуть эти мысли из головы и вместо этого спросил другое: — Помнишь меня? — Разумеется, помню. «И всё? Только «разумеется, помню»? А объяснение?» — мысленно возмутился Чифую. Но вслух ничего не сказал и только кивнул. — Не празднуешь? — Пф! — весело хмыкнул Кейске и бесцеремонно плюхнулся рядом. Получив возможность рассмотреть его получше, Чифую снова невольно задумался о предназначении Баджи в модельной индустрии. Внешность у него была необыкновенная. Вечно чистые, длинные, так и ослепляющие блеском чёрные волосы, идеально белая, без единого изъяна, кожа и невероятные черты лица. И руки… Блять, какие руки! Мацуно балдел от этих рук ещё до Рюсея. Ничего не изменилось, похоже, и после него. От мыслей о Сато стало дурно, и он снова уткнулся лицом в колени. — Могу уйти, если мешаю, — раздался сбоку голос Баджи. Чифую только махнул рукой. — Чего кислый такой? — А типа с виду непонятно? — Ну, погода дерьмо, согласен. Ты мокрый весь, это вижу. — он вдруг потянулся к Мацуно и коснулся его носа. — Ледяной. Сигаретами несёт. На лице жирным шрифтом «убейте». Вот и спрашиваю. — А ты чего такой весёлый? — едко отозвался Чифую. — Тебя встретил, — усмехнулся Баджи. — Ну да, с меня и поржать можно! Вот, блять, гляньте! Рождество на улице, а он морозит жопу на лестнице, весь мокрый и грустный! Сам бы посмеялся, да что-то невесело нихрена! Закончив, Мацуно сделал глубокий вдох и медленно свистяще выдохнул, чтобы успокоиться. Кейске его тирада, похоже, не слишком впечатлило. Он долго молчал, а потом тихо поделился: — У меня мать на днях умерла. Чифую не знал, что на это ответить. Резкая перемена в настроение Кейске придавила к лестнице, словно тяжёлый монолитный камень. А охранник-смотритель невозмутимо продолжил: — Херня, вообще-то… Мы почти не общались. Она никогда особо мной не интересовалась, а потом, после… Ладно, неважно. — Угу, — эхом отозвался Мацуно. Повисла странная тишина. Ощущалась она тяжёлой, но на удивление прохладной и свежей. — В детстве всегда Рождество вдвоём отмечали, — внезапно снова заговорил Баджи. — Она не умела готовить ничего, кроме имбирного печенья, так что приходилось есть его. В сочельник мы смотрели трансляцию всяких рождественских шоу до полуночи, потом шли прогуляться по улице, играли в снежки там, ангелов делали. Возвращались, ложились спать, а утром ели это печенье и обменивались подарками. Круто было, мне даже в четырнадцать нравилось. Тело пробирала мелкая дрожь, с каждым разом проникая всё глубже и глубже, вплоть до рёбер и под них, в кровеносную систему. Чифую молча трясся, слушая Баджи, и смотрел в одну точку — вдаль, туда, где должна гореть главная ёлка города. Когда Кейске замолчал, он неловко выудил сигарету, чуть не разломив её пополам, и проговорил, удивившись тому, как незнакомо звучит собственный голос: — Зачем ты мне это рассказываешь? Зачем портить и без того плохой вечер? Баджи хмыкнул, мазнул по нему странным нечитаемым взглядом, ловко отобрал сигарету и, прикурив собственной зажигалкой, пожал плечами. — Ты тоже можешь рассказать. — Да что тут можно рассказывать! — Мацуно нетерпеливо и нервно поёрзал по холодной лестнице. — У меня-то мать живая. Только ей насрать, как в детстве было, так и сейчас. Ты тут распинаешься во всю, а мне и так хуёво. Разве это честно?! Заткнись лучше и сиди молча. Не сотрясай воздух. Вопреки собственным словам, сам Чифую дрожать не прекратил. Огромный ком, всё это время уверенно поднимавшийся к горлу, лишил возможности дышать. Мысли, наполнявшие голову, сталкивались и путались между собой, но, вместе с тем, сознание казалось до одури, ужасающе пустым. Язык еле-еле вертелся, но сердце билось с отчаянной силой, не позволяя успокоиться и раз за разом заставляя перезагружаться. Перезапускаться, как какую-то заводную игрушку, и прокручивать весь потом ужасных удручающих мыслей. Чифую не мог говорить, но и молчать тоже не выходило. — Ты думаешь, что я мудак. Конечно! Нет, твоя мама… и всё это… Я, блять, сожалею, правда, просто не знаю… Это странно! Зачем ты говоришь это?! Мне нужно поддержать, хоть как-то же! У тебя, типа, всё хуже… А я выставляю себя ебучей мразью, когда ты… Единственный, кто сидит тут со мной на лестнице в Рождество. И я просто… Когда слёзы, наконец, хлынули из глаз, он не заметил. Просто трясся, всхлипывал и тараторил, как сумасшедший, окончательно поехавший шизофреник, пытающийся убедить всех вокруг в существовании зайцев с крыльями и говорящих растений. — Не могуууу так… — голос предательски сорвался. Мацуно шмыгнул носом, подавился, закашлялся, вроде рассмеялся, а вроде и зарыдал и гневно стукнул кулаком о лестницу. Потом взвыл от боли и рухнул на плечо тихо замершего Кейске. Тот даже не пошевелился. — Ты ведь такой красивый… Реально, блять, модель, отвечаю… Нет! Не смотри на меня! У меня глаза красные! Только пожалеть можно… И то недостоин. Дыхание окончательно сбилось. Слова перестали быть разбираемыми, когда к всхлипам прибавилось икание и кашель. Чифую вцепился руками в старый свитер Баджи и уткнулся носом ему в шею. Бормотал что-то про запах и собственный вид. Дождь забарабанил по крышам с ещё большей силой. Вместе с ним усилились и крики с улицы, и музыка из всех окон, и громыхание салютов. Словно люди пытались своей радостью перекричать погоду. Но Баджи почему-то слышал только тихое неясное бурчание Мацуно и его всхлипы. Забавно вышло: за всё время проживания Чифую в этом доме Кейске постоянно заглядывался на него, но всё никак не решался подойти. Их общение ограничивалось приветствиями и редкими слухами, которые удавалось уловить из разговоров остальных жильцов дома. Ни на что большее он не решался, просто потому что считал, что Чифую до него не опустится. А он, вот, оказывается какой. И совсем несложно оказалось его коснуться. Он сам вис, измазывая шею соплями. Кейске осторожно положил руку ему на голову и погладил по мокрым волосам. Мацуно потянулся за прикосновением и слегка помотал головой, будто уличный кот. Тогда Баджи вздохнул, отбрасывая лишние мысли и сомнения, потянул его за собой и встал, подхватив под бёдра и подняв на руки. На коробку печенья он даже не взглянул. — Мы сбросимся с крыши вместе? — фыркнул Мацуно ему на ухо. — Я не против. С тобой любая смерть может быть красивой. Баджи не стал реагировать на этот очевидный бред. Он не считал свою внешность особо выделяющейся, потому счёл слова Чифую следствием нервного срыва. Кряхтя и вздыхая, Кейске всё же дотащил его до крыши. К своему дому. Маленькой будочке под самым рыдающим дождями небом. Кое-как открыв незапертую дверь и не трудясь закрыть, он внёс притихшего Мацуно внутрь и уложил на узенькую скрипучую раскладушку. Весь «дом» в принципе представлял собой одну единственную комнатку с письменным (он же кухонный) столом, полками для всяких ключей и инструментов, кухонькой с небольшим походным холодильником и этой самой раскладушкой. Единственное, что делало комнату не такой тоскливой, — огромная жёлтая гирлянда, развешанная под потолком. Прикрыв всё же дверь, чтобы не впускать внутрь потоки проливного дождя, Баджи устало опустился на колени перед уткнувшимся в подушку Чифую. Вся кровать теперь была мокрой и насквозь пропитанной уличной грязью. — Идиот. Зачем же так с собой… — пробормотал Кейске, не обращаясь в общем-то ни к кому. Но Мацуно отреагировал. Он глухо застонал, вытянул руку и плюхнул её прямо на макушку Баджи, с отчаянием тонущего схватив за волосы. Тот криво усмехнулся и отцепил от себя сильные пальцы. Только лишь для того, чтобы взять его ладонь в свою. Чифую медленно повернул голову и в очередной раз шмыгнул носом. — Мы типа братья по несчастью, да? — спросил он в итоге, всё ещё неотрывно глядя в глаза Баджи. — Я бы предпочёл, чтобы мы не были братьями, — хмыкнул тот в ответ и свободной рукой погладил Мацуно по щеке. Ясно-голубые глаза странно сверкнули, но на заплаканном лице ничего не отразилось. По какой-то странной причине Кейске чувствовал себя спокойно. Абсолютно спокойно. Будто ничто и никогда не смогло бы выбить его из равновесия. В конце концов он спросил, даже не рассчитывая, что произнесённое воспримут как шутку, но всё же на это надеясь: — Водка или какао? Однако Чифую не подтвердил его опасения: — Какао. — У меня его нет. Есть только цикорий. — Давай его. Всё время, пока Баджи готовил отвратительный горький напиток, Мацуно неотрывно следил за ним и ни о чём не думал. То ли мозг слишком устал, то ли просто не было желания. Он чётко осознавал, что находится в незнакомом доме, лежит в уличной одежде на чужой кровати и выглядит, наверное, просто ужасно. Но делать с этим ничего не хотелось. А Баджи, похоже, не был против. Закончив, Кейске вытащил из-под барахла на полках два пледа и запасную подушку, скинул всё это на пол, поставил рядом чашки и всё же соизволил посмотреть на Мацуно. — Может, снимешь всё же? Тот лишь выдавил нечто нечленораздельное, не сумев даже поднять голову. Тогда Баджи подошёл и самостоятельно стянул с него обувь и куртку. Затем придирчиво осмотрел промокшую футболку и штаны и вздохнул немного обречённо. — У меня нет другой одежды. Всё в стирке. Чифую только пожал плечами. И, почему-то не испытывая ни капли стеснения, разделся до белья. Закончив, он взглянул на неотрывно следившего за процессом Баджи, и буркнул: — Ты тоже. Одежда мокрая. Возражать Кейске не стал и тоже стянул всё, кроме боксёров. Тишина, повисшая в комнате, громыхала чужой, незнакомой этим двоим городской радостью. Однако, даже не смотря на неловкость, стыд так и не пришёл. — Иди уже, — тише, чем было бы адекватно, проговорил Баджи. Он постелил один из пледов на пол, положил сверху подушку и, дождавшись пока Чифую всё же соизволит слезть с постели, позвал его под второй плед. Послушно юркнув в импровизированное укрытие, Мацуно лёг, устроив голову на одной из сторон подушки. И молча проследил, как Баджи укладывается на другую. Плед был коротковатым, и Чифую осторожно закинул на Кейске ногу, переплетаясь обледеневшими конечностями. А тот в ответ обнял его со спины и прижал к себе. Его чёрные волосы падали на их голые плечи, щекоча кожу. Даже если бы очень захотелось, Мацуно не смог бы заставить себя отвести взгляд. Сколько они так пролежали, просто молча глядя друг на друга, никто так и не понял. Про цикорий оба забыли. Окружающим мир растворялся в глазах напротив и оставался лишь фоном. Вдруг раздался громкий глубокий звон. Городские часы отбивали полночь. Где-то в мире чужого счастья, но никак не здесь. — Может… — нерешительно прошептал Мацуно. Взгляд сам скользнул к тёмным изящным губам Кейске. Тот отследил траекторию, и тут же подался вперёд, прижавшись к губам Чифую. Поцелуй получился мягким, нежным и коротким. Всего-то в какие-то 12 ударов колокола. Никто не задавал вопрос, никто не пытался пойти дальше. Когда наступило Рождество, они отстранились друг от друга. Чифую ещё секунду вглядывался в лицо Баджи, а потом просто уткнулся носом в его ключицы и вздохнул. — Я немного не разобрал, — пробормотал ему на ухо Баджи. — Это была надежда? — Да.

***

Год спустя — Честно говоря, я сам тогда не понял, что это было, — признался Чифую. — Ничего другого ответить не получилось, верно? — хмыкнул Кейске. В подтверждении он не нуждался. Они оба знали, что это так. Куранты уже давно пробили полночь. Но ни один, ни другой не обратили на них внимания. Тогда, год назад, это было всё, что их волновало. Тогда любая улыбка, любой смех и любая музыка резали слух, казались чуждыми. Год вышел нелёгким, об этом не надо было говорить вслух. Не хотелось заново вспоминать, как тяжело было подниматься с колен, искать работу и привыкать к нормальной пище, а не к отвратительному послевкусию цикория. Теперь одинокая комнатушка на крыше многоэтажки сменилась небольшой, но уютной квартиркой. Холодный твёрдый пол сменился удобным ложем из подушек и одеял. Единственная гирлянда под потолком сменилась украшенной ёлкой, горящей разноцветными огонёчками. Цикорий сменился бутылкой недорого, но хорошего вина. Сигареты сменились имбирным печеньем. Едва сухое бельё — тёплыми чистыми пижамами. Баджи лежал на спине, раскинув руки, словно ангел, и смотрел на ёлку. Чифую с довольным видом расположился прямо на нём, рассеянно играя с тёмными отросшими прядями. — Чего это ты улыбаешься? — хитро прищурился Кейске и, не дожидаясь ответа, резко сел, притягивая Мацуно за бёдра к себе вплотную. Тот только ойкнул и тихонько игриво фыркнул, оплетая руками его шею, чтобы притянуть к себе и настойчиво поцеловать. Баджи мгновенно ответил, с довольным мычанием углубив поцелуй, и скользнул ладонью под резинку клетчатых штанов Чифую. Уже после, когда они снова легли на пол, уставшие и расслабленные, Мацуно рискнул взглянуть в окно. На мгновение страх сковал тело. Но там, за стеклом, был не дождь. В свете фонаря на улицу опускались крупные мягкие хлопья снега. Словно почувствовав чужое напряжение, Баджи успокаивающе погладил Мацуно по волосам, прямо как тогда, год назад, утянул к себе на облако из подушек и одеял, обнял и пробормотал: — Спи уже. Надежда это была.