Рано или поздно

За сценой небольшого зала какого-то подмосковного городка стоит фортепиано. Старенькое, рыжее, кажется «Тверца». Пару букв из названия отвалились, но Дима по памяти его воспроизводит. Он почти на таком же играл в детстве, когда ходил в музыкальную. Лаковая поверхность облупилась кое-где и, наверное, если совсем немного поскрести пальцем сбоку, то на пол рухнет приличный кусок покрытия. Мужчина невольно кривит губы в не совсем настоящей усмешке. Иногда привычка играть на невидимую камеру всегда и везде действительно раздражает. Остальные собираются, разминаются, делают черт знает что еще, но Дима совершенно точно сейчас здесь один. Он не подходил к инструменту уже около года, да и до этого не сказать, чтобы сильно практиковался. Дети часто просят что-то сыграть, чему-то научить, да просто одним пальцем натыкать любимую песенку из мультика. От первых двух пунктов приходится постоянно мягко отказываться и как-то переводить стрелки. «Так не пойдет, надо научиться самим» или «Хочешь в музыкальную школу? Давай запишем». Да даже последний пункт давался слишком тяжело, слух будто пропал совершенно, а тыкать пальцем в небо в поиске чего-то хоть примерно похожего нереально раздражало. Для того, чтобы играть, нужно было вдохновение. Позов не отточил этот навык настолько, как навык импровизации, он не мог просто собраться, выдохнуть и выдать хоть что-то неплохое. В музыке нужно было… отдаваться. Чувствовать. Хоть немного. Нужно было, чтобы появилось желание. Чтобы захотелось. Чтобы внутри проснулось что-то, что позволит пальцам двигаться не просто механически, а заинтересованно, с легким трепетом и стремлением. Только на этом, в отсутствие нужных навыков, могла держаться Димина игра. И вот прямо сейчас, когда мужчина пошел посмотреть на пустой зал ради интереса и наткнулся на инструмент за кулисами, отчего-то вдруг внутри легонько так, совсем тихо всколыхнулось. Позов смотрел на старую «Тверцу», а она — на него. Самые свежие воспоминания с инструментом в принципе были связаны с тем периодом жизни, который мужчина усиленно пытался если не забыть, то хотя бы заставить себя думать о нем пореже. Слишком было тоскливо, слишком много «а если бы» всплывало в голове и слишком часто хотелось вернуть все, или может, хотя бы какую-то часть.

***

Сереже нравилось, когда Дима неожиданно усаживался на небольшой стул без спинки и принимался что-то наигрывать. Что-то такое по-началу непременно раздражающее немного. Пока Позов поймет, что хочет сыграть, пока продумает, как это сделать, пока соеденит обе руки и мало-мальски отрепетирует. А вот потом, когда тот расслаблялся и позволял мелодии задумчиво и спокойно раз за разом наполнять помещение, когда добавлял что-то новое с каждым разом и иногда даже улыбался довольно, было действительно хорошо. Тогда Матвиенко непременно становился где-нибудь рядом, опирался спиной о ближайшую стену и слушал. Внимательно и вдумчиво. Влюбленно и заинтересованно. Он, вроде как, ценителем музыки никогда не был, но Димка всегда играл так… как будто это не просто музыка. Как будто что-то особенное. Его настроение, его голос, его мысли, все, сплетенное воедино и выраженное вот таким вот образом — через нажатия пальцев на черно-белые клавиши. И, что самое главное, Сережа всегда понимал, что хочет выразить его партнер. Иногда таким образом не особенно любящий говорить о каких-то своих проблемах Дима мог выразить куда больше, чем получалось словами. А брюнет непременно реагировал, считал такое выражение чувств трепетно-доверительным, и обязательно после того, как звуки затихали насовсем, благодарил мягким, осторожно-нежным касанием или успокаивающим, тайно обожаемым Позовым поцелуем в шею. Они оба любили фортепиано именно за это. Не за саму музыку, не за какое-то эфемерное приобщение к искусству или что-то такое возвышенно-надуманное, а за возможность говорить то, что иногда не получается сказать привычным людям образом.

***

Позов усаживается на небольшую деревянную лавку. Выдыхает, как ему кажется, слишком громко, и на пробу проходится по нескольким клавишам. Инструмент расстроен. Не настолько, чтобы фальшь меняла ноты до неузнаваемости, но настолько, чтобы они отдавали чем-то звеняще-неправильным, дребезжащим и будто бы разделяющим чистый звук на несколько лишних подтонов. Почему-то сейчас это Диме даже нравилось. Настроение было подходящим. Все мысли бесконтрольно уплыли в сторону их былых отношений с Матвиенко. Они были построены на искренности, доверии и какой-то пугающе-сильной привязанности друг к другу. Им всегда было мало, всегда хотелось больше. Это чуть не довело до безрассудства, глупого и опасного. После того, как им пришлось… После того, как Позов сам разорвал все, он больше не мог играть кому-то. По-началу в голову что-то приходило, какие-то обрывки старых мелодий или, может, любимые песни, которые хотелось воспроизвести с собственным настроением. Но кто бы ни был рядом, кто бы ни слушал, ни в ком это не находило нужного отклика. Всегда «очень красиво», «ой, что-то знакомое» или разные вариации этих фраз. И ни одного долбанного раза «если хочешь — расскажи» или «не грузись так, родной». Мужчина какое-то время смотрит на потрепанные клавиши отсутствующим взглядом, а затем принимается нажимать на них в более осознанном порядке. Вспоминает что-то, кажется, даже текст песни в голову приходит, но чужие слова сейчас явно лишними будут. Слишком много своих в голове. Минут через пятнадцать иногда прерывающаяся и неуверенная мелодия проходится по слабоосвещенному закулисью. Не настроенный звук дрожит, извивается, заставляет мелодию вилять куда-то не совсем туда, придавая гармоническому минору еще большую странность и мрачную необычность. Позов чуть губы кусает, старается, думает очень много и изо всех сил пытается игнорировать что-то тянущее и тоскливое глубоко внутри. Он ведь сам так решил, так и правда больше не могло продолжаться. У него гораздо больше обязательств перед женой и детьми, он поступил правильно. Долго игра не длится. Дима спотыкается где-то на середине громкой, идущей по восходящей фразы. Фальшивит жутко, разрезая пространство не совсем приятными звуками, и бессильно стучит по клавишам, добавляя завершающий, режущий слух аккорд. Тишина повисает всего на несколько секунд. — Дим… ты как? Знакомый мягкий голос откуда-то сзади заставляет почувствовать даже большую тоску, чем недавняя неудавшаяся мелодия. Вопрос звучит более уклончиво и более аккуратно, чем раньше. Но он звучит правильно, с нужной интонацией, с нужным намеком и, Позов больше, чем уверен, что Матвиенко знает прекрасно, что не так и о чем именно были эти звуки. Ответа на вопрос не следует, Дима не хочет просто начать выкладывать все по-привычке, не желая заставлять близкого человека волноваться. Сейчас, вроде как, тот уже и не должен переживать или испытывать хоть какие-то эмоции. Больше не его компетенция. Однако, так явно думает только сам Позов. Сережа выдыхает чуть резковато, и быстро подходит ближе, нагло усаживаясь на скамейку рядом. Он не привык растягивать молчание на неопределенный срок, не привык скрывать собственные намерения и уходить от того, что считает нужным сделать. — Я все еще слышу прекрасно. И вот это, — армянин мельком кивает на клавиши, — было явно не что-то хорошее. Не хочешь со мной, так пойди поделись с кем-нибудь еще. Не надо нагнетать себя перед концертом. Диме почему-то слух режет последнее предложение. Он в принципе что-то от Матвиенко воспринимает довольно остро, особенно в последнее время. Всегда кажется, что тот ужасно обижен, что старается побольнее задеть или уколоть. А может, дело в собственных переживаниях, которые принимают такую форму и заставляют все видеть через определённую призму. — Не волнуйся, с концертом я справлюсь. — Позов очень старается сказать ровно и спокойно, без сарказма или еще каких-то вырывающихся наружу болезненных чувств. Сережа только вздыхает чуть раздраженно. Знает прекрасно и этот тон, и этот взгляд, и это поведение. Дима может вести себя так, когда ему нужно внимание. Когда он не может рассказать о том, что его беспокоит и решить это все сам в конкретный момент времени тоже не может. Они долго работали над этим, когда были в отношениях, и у них почти получилось, но, кажется, все снова пошло на смарку. Сережа ведь в стороне остаться не может. Он любил Позова, да и любит. Все еще. Сильно. Так, что каждый раз пытается прибежать по первому зову, как верная собачонка, пытается заботиться, но не слишком очевидно, чтобы не нервировать лишний раз. Идет наперекор собственной гордости и убеждениям. Абсолютный долбоеб. Абсолютно влюбленный. — Я волнуюсь не за концерт, а за тебя. И ты это, блять, знаешь. — брюнет злится все-таки, потому что мужчина рядом все также сидит с абсолютно отсутствующим взглядом. — Мне не похуй. Не было и не будет. И только после этих слов чужие зрачки шевелиться начинают, мечутся сначала по клавишам, потом — чуть выше, по облезлому покрытию, а потом добираются и до лица рядом сидящего. — А лучше бы было. — говорит серьезно, тяжело и с совершенно невыносимой, какой-то беззащитно-искренней обреченностью. Матвиенко знает, что слов против Позова не подобрать. Когда дело доходит до спора или выяснения отношений, он всегда найдёт, что ответить. Всегда останется прав. Всегда все агрументирует. Именно поэтому Сережа уже тянется руками вперед, медленно и как-то плавно заключая Диму в объятия. Когда дело доходит до откровенных действий, Позов обычно теряется. Брюнет в привычном и одновременно подзабытом движении чуть проходится ладонями по спине, прежде чем образовать полноценное объятие, а потом наклоняется корпусом чуть вперед, чтобы соприкоснуться плечами и грудью, чтобы поделиться теплом и взять себе совсем немного чужого. Укладывает подбородок на Димино плечо, надеясь, что ему не двинут в челюсть от неожиданности, и невольно втягивает воздух носом. Парфюм поменял. Перестал пользоваться тем, что ужасно нравился Сереже и ассоциировался исключительно с партнером. Он и продолжает ассоциироваться с его партнером, просто вот этот Дима, который сейчас сидит рядом, теперь эту роль не исполняет. Больше не носит на мизинце кольцо, которое дарил сам брюнет. Заменил его на какое-то удивительно похожее, только это — холодное, бесчувственное и наверняка не несущее за собой никакой истории. Только вот тело в руках все такое же теплое и знакомое, дыхание где-то над ухом — приятное и ни капли не раздражающее, да даже размер объятия, под который давно подстроились собственные руки, почти идеальный. Идеально все-таки становится, когда чужие руки смыкаются на спине в ответном, пусть и не таком уверенном, как раньше, прикосновении. Дима вздыхает довольно шумно, опаляя ухо армянина горячим дыханием и заставляя мурашки невольно пройтись по загривку. — Серег, ну зачем ты..? Хуже делаешь. И Матвиенко это признает. Он ведь тоже старается как-то держаться на расстоянии, пытается поменьше бередить собственные раны. Однако, сейчас у него есть причины. А может, просто оправдания. — Тебя по-другому не успокоишь, сам знаешь. И Дима действительно знает. И хватается за эту мысль, как за спасательный круг. Ничего тут такого не происходит, ему просто успокоиться надо. В себя немного прийти. Просто восполнить… кое-какие потребности. Позов чувствует себя слабым до омерзения, когда сам же поворачивает голову и наощупь ищет чужие губы. Чувствует себя слабовольным и слабохарактерным, когда находит и тут же сминает их под напором собственных. Чувствует безнадежно любящим, когда ощущает ответное движение и усиливает напор, когда обводит желанные губы по контуру языком и поцелуй углубляет. На последнем чувстве и останавливается. Оно растет постепенно, приобретая былые масштабы, только теперь в половину смешивается с болью, отчаянием и ноющей грустью. Собственные руки привычным и нужным движением пролезают под футболку брюнета. Тот даже не сопротивляется, наоборот, ближе подается, будто ластится и просит, пока есть возможность, позволить ему почувствовать то, что так сильно нужно. Позов пробирается вперед, быстро пробегается по животу вверх и устраивает ладони на теплой, чуть резковато вздымающейся груди. Раньше он частенько так руки грел, когда приходил с балкона после очередной выкуренной сигареты. Диме нравилось ощущать крепкие мышцы под собственными руками и слышать отголоски гулкого сердцебиения. Сережа накрывает своими ладонями, только поверх футболки, и прижимает еще ближе к себе, будто стараясь оставить отпечатки такого нужного человека на собственном теле. Череда поцелуев, которая не прекращается все это время, постепенно перетекает в совсем легкие прикосновения с попытками вдохнуть немного воздуха, который сейчас буквально делится на двоих. Матвиенко утыкается лбом в Димин, прикрывает глаза и просто дышит глубоко и шумно, будто стараясь продлить мгновение, убежать от необходимости отдаляться и снова возвращаться в ту реальность, где ему больше не дано делать вот так практически каждый день. Хочется просто остаться тут, в моменте воображаемого единения, в представлении совместной прошлой жизни, когда он был практически счастлив и наслаждался своим счастьем искренне и с благодарностью. Позов понимает это, и он, может быть, совсем не против, только вот откуда-то с другой стороны сцены уже явно слышатся голоса. Дима как-то мягко и ласково чмокает губы Сережи напоследок, знакомым движением обводит чужую грудь, а потом нехотя вытаскивает руки из теплого и манящего плена. Матвиенко улыбается ему, старается явно, сам отодвигается в сторону и на ноги поднимается. Слова о любви так и рвутся изнутри, так и скользят в каждом печально-ласкающем чужое лицо взгляде. Однако, совладать с ними удается. Большим усилием воли и очередным вбитым во внутренности ржавым гвоздем. — Все будет в порядке, Дим. Рано или поздно. Позов старания видит прекрасно, он их ценит. Сам прикладывает не меньше, хотя все равно отвечает виноватым, влюбленным и откровенно жалким взглядом. Кивает медленно, кое-как изображает кривоватую, но даже почти искреннюю улыбку, и повторяет зачем-то: — Рано или поздно. Да.