Кофейку?

Глаза-океаны, а в них крушение. Элис Сиболд. «Милые кости»

1992-93 года, Норфолк

У Самиры Аль-Хаким на фотографии в новостях маленькие карие глаза, пустой взгляд и лицо, лишённое всяких эмоций. Саманте Роудс даже на секунду кажется, что это фото на документы. Репортёр берёт интервью у крайне сурового египетского посла в США, который рассказывает душещипательную историю о том, как его дочь похитили прямо из особняка во время похорон её матери. Саманта ему не верит. Его глаза остаются равнодушно-холодными. Она одёргивает себя, напоминая, что каждый человек тоскует по-разному и такое отношение несправедливо. Ей трудно представить, как бы себя вела она, если бы Роуди или её племянниц похитили. Наверное, она бы сходила с ума от горя и гнева на себя и весь мир одновременно. У семнадцатилетней девушки в гостиной глаза большие, испуганные, но взгляд настороженный и лицо сосредоточенное. Она похожа на пружину, готовую в любой момент выстрелить. Саманте кажется, что сделай она лишнее движение, и Самира «никогда не зови меня Аль-Хаким» кинется в драку. У Саманты на диване сидит памятник насилию над детьми, готовый драться за свою свободу до последнего. Страшно видеть, как ребёнок дёргается от одного только упоминания своего имени. В Саманте с каждым днём растёт ненависть к человеку, который должен был заботиться, а не оставлять синяки на смуглой коже. Она записывает ещё одно имя рядом с Говардом Старком. Осуждайте её сколько угодно, но Саманта не будет скорбеть об их смерти, только об осколках, которые они оставили в сердцах своих детей. Некоторые люди просто не заслуживают счастья родительства. Саманта начинает использовать уменьшительно-ласкательные имена. Солнышко. Самира чуть не врезается в дверцу шкафа. Дорогая. Она роняет тарелку. Цветочек. Самира плачет, сжавшись в маленький комочек. Тихий плач переходит в надрывный вой, и Роберт, её умный муж, делает телевизор громче, пока от такой большой и сильной девушки не остаётся маленькая всхлипывающая оболочка с глазами-щёлочками и красными щеками. — Я не была на её похоронах, — юношеский голос скрипит, как старая дверца. — Она любила меня. А я не была на её похоронах. — Ты должна была позаботиться о себе, — уверенно, но тихо отвечает Саманта, прижимая к себе этот комок и стараясь не отвлекаться на насыщенный запах корицы. Соседка что ли решила на ночь приготовить что-то? — Это был твой шанс сбежать. Твоя мама расстроилась бы, если бы ты упустила его только из-за неё. Саманта на самом деле не знает так ли это. Она не поднимает эту тему, потому что Самира выглядит почти сломанной, когда в новостях кто-то снова упоминает похороны госпожи Аль-Хаким. «Они даже не называют её по имени», — презрительно выплёвывает она прежде, чем переключить канал. — Он похоронил её неправильно. Саманта молчит, давая Самире собраться с силами и решить хочет ли она сказать что-то ещё. — Моя мама была копткой-христианкой, а этот мудак бербером-мусульманином. Я — ошибка случайной встречи. Самира одинаково сильно ненавидит обе религии и уже не верит ни во что, кроме себя самой. Она просто устала от людей, которым на самом деле было плевать, во что она верила, которые просто хотели запихнуть ей свою веру в глотку. В этом не было ничего святого. Самира желает ада им всем. И всё же, если Аллах есть, то её отец должен будет найти себя в адских страданиях за каждый раз, когда он прикрывал своё насилие Кораном. Как будто Великий когда-либо учил тому, как нужно избивать своих детей, но людям же так нравится оправдывать своё насилие религией. Им так легче, наверное, себя тварями не чувствовать. Скажут ещё, что это всё традиции и так всегда было. И всё — камень с души да поломанная детская психика. И передавать травмы по наследству — это тоже традиция. Чтоб ей в пекле сгинуть. А если правы христиане, то её мать либо горит в Аду за то, что перешла в другую веру, либо пребывает в Раю, потому что сделала это ради дочери. Самира не знает, что думать по этому поводу. Она слишком устала от крестов в своей жизни. Может… может будь её мать чуть эгоистичней и брось её к черту, отец бы тоже сбросил её, как ненужный груз, поняв, что из ребёнка не вышел рычаг давления. Может тогда, тогда… Тогда хоть одни из них двоих был бы счастлив! Самира помнит только, как ислам сжимал ей горло одной рукой, пока христианство оставляло шрамы другой. Самира больше не знает, что чувствует. Она так сильно скучает, любит, ненавидит и просто хочет, чтобы всё это закончилось, чтобы хоть раз в жизни было просто и легко. Она что, так много просит у судьбы? — Мама дала мне при рождении имя Шамели, это коптское имя, значит нежный… цветок, — Самира проталкивает последнее слово, боясь им снова подавиться и задохнуться в этот раз на совсем. — Когда отец нас нашёл и вынудил маму вернутся, то он сказал, что такое имя неприемлемо и назвал меня Самирой. «Собеседницей», «плодоносящей». И я стала Самирой. Она замолкает, прикрыв глаза. — А кем ты хочешь быть? — мягко спрашивает Саманта. — Быть… Я? — невнятно бормочет Самира. — Если тебе не подходит Шамели и Самира, то выбери себе новое имя. Самира снова замолкает на какое-то время. — Теперь понятно в кого Роуди такой умный. Саманта тихо смеётся, укачивая не-Самиру в своих объятиях. Не-Самира ходит тихая и задумчивая всю следующую неделю, периодически нашёптывая себе что-то под нос. Когда Сехмет смущённо улыбается, рассказывая о совсем далёком детстве и маминых историях, вокруг её больших карих глазах собираются маленькие морщинки, как лучики у солнца. Будучи ребенком Шамиле больше всего на свете нравилась египетская богиня-львица. Она не особо понимала концепцию войны и мести, ей просто нравилось эта величественность и сила. Большая, дикая, кошка. И это то, кем ей хочется быть сейчас быть. Рычащей, когтистой и с большими зубами. Сехмет ещё не может выбрать себе новую фамилию, но она очаровательно смеётся, когда танцует с мистером Роудсом под радио в гостиной. Саманта добавляет себе в карму ещё один плюсик, потому что она выбрала просто замечательного и невероятного мужчину. В такие моменты она любит своего Роба ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда? Любимый муж, уютный дом, ребёнок, образованный, взрослый и пристроенный. Разве этого мало? Но для Саманты Джулии Роудс не бывает чужих детей, она привечает Сехмет также, как когда-то обнимала юного Тони Старка больше похожего на воробья, чем на человека. Когда приходит сухая весна, Сехмет встречает своё совершеннолетие. Уже совсем не мальчишка Тони прилетает первым же рейсом, требуя объятий и вопрошая, как он пропустил удочерение и смену имени. Сехмет расправляет плечи. Сехмет поднимает голову. Сехмет задаёт вопросы юристу и расцеловывает Тони и Роуди, сжимая их в крепких объятиях. Саманта гордится ею. Саманта делает вид, что у неё аллергия, когда Сехмет произносит: — Браун, я хочу быть Сехмет Браун. У всех самых важных людей в моей жизни карие глаза. Очень удобно, кстати. Странное сочетание имени и фамилии, да, но главное, что я и вы знаете, что это значит, так? А остальные — ерунда. Конечно, милая, ты абсолютно права.