Падающая звезда

Сумерки. Вася всегда их любил. Внутри маленького и тесного бабушкиного дома на окраине деревушки, со скрипящими половицами и выкрашенными в бирюзовый стенами, волнующи темнело. Наступала уютная тишина. Пылинки, подобно сияющей пыльце, витали в воздухе, отражая лучики света, сумевшие просочиться в комнату сквозь кружевные занавески. Вася выбегал на улицу, захватив с собой книжку с заляпанными пожелтевшими страницами и потертым корешком, и с предвкушением чуда бежал к реке. Он падал на землю, на то же самое место, что и днём ранее, и двумя, и тремя… и все заворожённо глядел на небо. Разинув рот и не мигая наблюдал за появлением первых звёзд, сверкающих на темнеющем космическом полотне. Он мечтал однажды увидеть падающую звезду. Об этом явлении он вычитал в лежащей рядом книге, чьи тоненькие страницы перепачкал сальными разводами. Вася сидел долго и неподвижно, гадая, есть ли на одной из видимых звёзд такой же мальчик, как он, наблюдающий за ним с другого конца вселенной. Он искренне хотел верить, что такой мальчик существовал, поэтому никогда не хмурил небу брови и думал только о хорошем, сидя на влажной земле. В книжке он вёл счёт дней, в которые падающую звезду он не увидел. Иногда он забывал отметить очередной безуспешный денёк, потому на следующий чиркал карандашом сразу две полосочки. Сейчас сумерки его пугали, так как они оповещали о скором наступлении ночи. А ночные налеты были хуже утренних или даже вечерних. Просыпаясь от того, что тебя погребает под обвалившимся потолком, деревом или взлетевшей в воздух землей, ты не успеваешь понять, что происходит вокруг. А эти несколько секунд, что требуются для того, чтобы проанализировать ситуацию — критичны, если не хочешь внезапно из человека, мыслящего и любящего, превратиться в удобрение для палевых цветов. И теперь, когда Вася поднимает взгляд к бескрайним небесам, он не улыбается. И думает он не о падающих звёздах и мальчике, живущем на далекой планете, а о грозных и беспощадных летчиках люфтваффе и о том, чем они, советские люди, заслужили гнев сотен тысяч бомб, превращающих в сажу родные края и уносящих последние возгласы их товарищей в вихре дыма разрывающихся снарядов. Вася перестал вести счёт дней, в которых небо было относительно милосердным по отношению к нему. Были они столь редкими, что счёт не менялся неделями, и это с каждым новым днём подталкивало его все ближе к окончательной потери рассудка. Вася тащится последним, еле-еле передвигая ноги. Один сапог ему впритык, второй — чересчур свободно сидит на ноге. Шагая, он старается не опираться на правую ногу, стопа, пятка и пальцы которой мучительно щиплет; левая нелепо топает при ходьбе. Вася замучился перевязывать и дезинфицировать кровавые мозоли. Толку от этого мало, а забот у него и без этого по горло. Он старается держать ноги сухими, и этого должно быть достаточно. Медик их роты при виде Васи обычно горько вздыхал и качал головой, а иногда бросал на него неодобрительные взгляды, громко цокая языком. Он точно знал, что Вася совсем не следит за своим здоровьем, поэтому иногда прибегал к грубой силе, чтобы вылечить недомогающего бойца. Народ нуждается в здоровых солдатах, пусть они и не умеют толком обращаться с оружием. Перед ним, чуть ли не вприпрыжку, шагают трое стариков. Вася не знает, какими они были до знакомства с ними, но с того самого дня выглядели они все плачевнее: морщины становились глубже, приходилось туже затягивать ремень или вовсе проделывать в нем новые отверстия, а глаза казались стеклянными. Вася особо не вникает в их разговор, предпочитая вслушиваться в звуки леса, в шелест листьев, от которого становится неуютно, и во взмахи крыльев птиц, которых он уже очень давно не наблюдал. А что птицам здесь делать? Их дома разрушены, а война все никак не собирается прекращаться. Птицам повезло, они могут просто взять и улететь, найти другое, более мирное место, и начать все с чистого листа. Люди так не могут. И Вася все бы отдал, лишь бы стать птицей, не имеет значения какой. Будь то канарейка или аист. Отдал бы все, что имеет, и улетел бы прочь. Они направляются к какому-то погребу в котором, по данным их разведотряда, немец брал бутылки вина и самогона, муку, сухарики и ещё всякую всячину, о которой обычный голодный солдат может только мечтать. Представив себе эти богатства и роскошь, в животе Васи предательски заурчало. Он все отчаянно, но безуспешно, пытался потупить дикое чувство голода, сводившее его с ума на протяжении нескольких дней. Мысли о предстоящем пире и безобидной забаве, так называемой игрой в кошки мышки с врагом, веселили и туманили разум, потому вели себе трое мужчин не очень осторожно. Говорили не шепотом, а во весь громкий голос пастухов и лесорубов, командиров полков в неформальной обстановке. Совершенно не заботились о том, что в добавок к их басистым голосам, под их весом хрустели позвонки сухих веток, оповещая всех живых в округе об их присутствии. Четверо солдат одновременно ахнули, Вася едва не выронил свой пистолет-пулемёт из рук. Гаркнув что-то неразборчивое, они резко направили стволы на образовавшихся из воздуха немцев. Те, судя по округлившимся глазам и покрасневшим лицам, перепугались не меньше них самих. Мешки с ворованным добром упали у их ног. Одна из бутылок покатилась вперёд, замерев точно на полпути между двумя группами мужчин. Они стояли молча, затаив дыхание и навострив уши. Никто не желал стрелять первым, но и ружья опустить они тоже не могли. Линия горизонта перед глазами Васи поплыла, высокие деревья пошли волнами, и он слышал каждый удар своего сердца, колотившегося так сильно, что казалось, ещё секунду, и выпрыгнет наружу. В голове мелькали лица родителей и бабушки, эхом звучали их голоса, но слов было не разобрать. Они улыбались ему, тепло и нежно, обволакивали заботой и любовью, по которым он так тосковал. Внезапно Вася с ужасом подумал, что больше никогда их не увидит. Он вцепился в свой ППШ взмокшими ладонями с такой силой, что заныла внутренняя сторона руки, и уже был готов спустить курок, лишь бы та страшная мысль не стала пророческой. Ноги слабели, превращаясь в несуразные, дрожащие на ветру травинки. Стоящий во главе группы немец, махнул им автоматом, как бы говоря уходить. На лице белел шрам, пересекающий его наискосок от лба до подбородка. Лицо страшно деформировано и кажется, будто оно не способно выразить что-либо кроме угрожающе мертвецкого холода и надменности. Но Вася видит все, как в тумане и в замедленном действии. Он, вроде как, слышит что-то, отдалённо напоминающее голоса своих товарищей и немцев, как из-под воды и может только догадываться о чем они говорят и говорят ли вообще. Оберфельдфебель со шрамом в половину лица в примирительном жесте поднимает руки и закидывает свой MP40 за спину. Он наклоняется, глядя на них из-под бровей, тянется за бутылкой спиртного и, зацепив её пальцем, подкатывает обратно к себе. Обратившись к своим солдатам, он кладёт бутылку в мешок, и вскоре все они снова скрываются среди деревьев. Переведя дыхание и вытерев лбы, трое солдат возобновили ход, и один лишь Вася так и остался стоять на месте, подрагивающими руками сжимая свой ППШ. Он прицеливался в уже давно ушедших немцев, шумно вдыхая и выдыхая воздух. Гимнастёрка взмокла, потемнев на спине, груди и рукавах, по виску скатывалась капелька пота. — Вася, опусти оружие, — Вася едва ли мог расслышать голос младшего лейтенанта, делившего фамилию с маршалом артиллерии. Голоса родных звучали куда громче. — Василий! — Воронов, не желая тратить время на уговоры, яростно бьет кулаком по дулу пулемета. Выронив оружие, Вася оглядывается вокруг: немцы и впрямь ушли, будто их и не было вовсе. Он не слышал слов их командира, только краем глаза видел, как двигались его губы. Туман разума развеялся, он вновь отчётливо слышал лес, своих товарищей и собственное тяжёлое дыхание. Но теперь, когда он снова оказался на миг в трогательных объятьях бабушки, Вася взглянул Воронову в глаза и разрыдался. Старший лейтенант встревоженно и потеряно посмотрел на двух мужчин стоящих в стороне, но те лишь пожали плечами и отвели взгляд. Старые бойцы уже давно позабыли каково это — впервые столкнуться с военной действительностью. И не умели они утешать новобранцев, так как то, с чем молодые солдаты сталкиваются сейчас, они пережили в далеком 1914 году. Они уже закалённые, не впечатлительные и терять им по сути нечего. А жизнь Васи начаться-то толком не успела, он ничего кроме падающих звёзд и осветительных ракет не знает. — П-почему… почему мы должны убивать? Почему мы должны убивать, если ни они ни мы не хотим этого делать? — всхлипывая и шмыгая носом спрашивает Вася, отшатнувшись от протянутой руки командира. — Я никогда не хотел убивать и причинять боль, но теперь только это и делаю, разве это справедливо? — слёзы катятся по его обветренным щекам. Пытаясь набрать в лёгкие воздух, Вася заходится кашлем. Тошнота подступает к горлу от беспрерывного рыдания, горло сдавливают спазмы. — Если бы на нашем месте оказались… война закончилась бы, не успев начаться, и все были бы живы! Я не хочу, чтобы мои друзья погибали и мучались! Я устал от этой войны, устал от непрекращающихся боев и криков умирающих товарищей! Почему гитлеровцы не могут попросту взять и уйти с нашей земли? Зачем они вообще сюда пришли? Что мы им сделали? — отчаянно вопит Вася, сжимая пола гимнастерки. — Я просто хочу домой! Плач перерастает в полномасштабную истерику, с которой Вася не в состоянии совладать. Из носа ручьём текут сопли, он скулит и рыдает, откашливается, сдерживая рвотные позывы, и утирает слёзы. Голову будто заливают свинцом, живот скручивает в резких спазмах, и он все таки сплевывает вязкую, обжигающую горло жидкость на землю. Вася прячет лицо в ладонях, совсем как маленький мальчик и надеется, что мальчик с другого конца галактики никогда не познаёт схожего горя. — Ты думаешь эта фашистская шваль не была на нашем месте? Гитлер солдатом был. На первой мировой, говорят, мужское достоинство подонку и отстрелили. Так его ещё и газом траванули, вот почему у него кукуха поехала. Газ — страшная штука. Вам в этом плане, конечно, повезло чуть больше, — говорит подошедший старшина, почесывая лысеющий затылок. Он надеется сменить тему этой странной беседы, состоявшей из обмена непонимающими взглядами и воплей Васи. — Тогда я вообще ничего не понимаю, — Вася с горечью вскидывает руки. Он готов выть и биться головой об приклад собственного пистолета-пулемета. — Если он знает, какого это, то почему же тогда желает нам ту же участь? Загорелые и перепачканные ладони мальчишки дрожат, его колотит, а губы искривляются в надломленной и далеко не счастливой улыбке. Нижняя губа и подбородок Васи подрагивают, зубы бьются друг об друга, а на большущих тёмных глазах вновь выступают слёзы. Его лицо покраснело, набухли веки, сузив глаза до тонюсеньких полосок. Об его чешущийся от рыданий нос можно было зажечь сигарету, настолько ярким и красным он был. Прежде стоявший в стороне мужчина подходит к Васи и хлопает его по груди: — Выше нос, боец! Война не продлится вечность, скоро мы разгромим гитлеровцев и заживем им всем назло, — его улыбка внушает уверенность, и Вася, вытирая слёзы, тихо усмехается. — Отстроим уничтоженные города, найдёшь себе подружку, родите детей… все образуется. Сейчас главное не сдаваться и как следует навалять фашистам. — Нам стоит поторопиться, — прочистив горло, напоминает Воронов. Хлопнув Васю по спине, мужчина пообещал, что первый глоток вина достанется ему.

***

— Ты это видел? — подавленно говорит прежде молчавший ефрейтор, закинув наполненный до краев мешок на плечо. — Что именно? — насторожившись, спрашивает оберфельдфебель. — Мы воюем со стариками и младенцами. — Так ведь весь молодняк давно уже сгинул. Но воевать-то кто-то должен. Ефрейтор пожимает плечами и больше эту тему не поднимает. Ему не жаль врага, просто сама ситуация страшная — война разрушительна настолько, что и воевать-то по итогу уже некому.