Ритуальные деньги

Серые глаза наблюдали, как бумага тлеет под гнётом огня. Ритуальные деньги порывались вырваться из рук и унестись в лес вместе с ветром. Однако, цепкие дрожащие пальцы крепко держали толстую кипу бумаги в надежде, что она принесёт хоть какую-то пользу умершему. Фея спокойно устроилась у ног хозяина и, как бы понимая его боль, старалась не издавать ни звука. Пошёл уже второй год, а эти бумажки даровали Цзян Чену толику спокойствия, слово мокрая ткань на разгорающееся пламя. -Я всегда тебе завидовал, — отрешённо пробубнил парень, бросая пару бумажек в огонь. Огонь раздувал ветер, и он бушевал, как и эмоции внутри Цзянь Ваньиня с момента осознания смерти брата. — Я должен радоваться, я ведь должен. Тот, кого всегда ставили мне в пример, кто всегда превосходил меня, ошибся, свернул не туда, исчез. Хвалёный всеми Вэй Усянь стал позором, опорочил своё имя, — брови свелись к переносице, и заиграли желваки, — я стал лучше тебя, меня признают, я стал значим. Я не ошибся как ты. Но почему потеряв тебя мне так б…- не сумев выговорить ненавистное слово, парень поджал губы. По щеке скатилась слеза, и он оглянулся, всматриваясь в темноту, боялся, что кто-то увидит его таким уязвимым. Но собака уже давно знала своё дело: чуть что и она дала бы знать хозяину о непрошеных гостях. Поэтому сейчас грустно ткнулась влажным носиком в ногу Цзян Чена. — Ты ушёл от меня, словно я ничего не значил для тебя, оставил меня… Оставил шицзе. Я завидовал даже тому, как легко ты смог покинуть нас. Остался там, на горе, вместе с ними, — слезы больше не шли, их больше не было. Самое ужасное чувство, когда боль пожирает тебя изнутри, а ты остаёшься каменным изваянием, не проявляющим и капли того, что прячется внутри. Лишь изредка ощущаешь влагу на глазах. И пусто, пусто, так пусто. — Теперь я остался один. В детстве я думал, что был один, всегда справлялся сам со своими эмоциями, трудностями, — замолчав на немного, чтобы восстановить дыхание, он продолжил: — Но на самом деле я был слеп и не видел дальше своего носа. Отец, матушка, ты, шицзе. Все были рядом… А теперь никого нет, никого не осталось. *** — А-Чен, вставай же, — умоляюще смотрит шицзе и поднимает меня с колен, словно я ничего не вешу. Я упал, засмотрелся на одинокий фонарик, который шатается из стороны в сторону от холодного ветра. Красный и такой яркий, он весел отдельно от остальных так низко, и мне стало так жаль, как жаль ребёнку, что не может спать со всеми игрушками разом и боится обидеть этим тех, кто сегодня засыпает не с ним. — Сестра, почему этот фонарик весит отдельно от остальных? Он одинокий? Давай повесим его к остальным, — глупо хлопая глазками, смотрел на растерявшуюся сестру. Цзян Яньли заулыбалась, с умилением поглядывая то на колыхающийся фонарик, то на выжидающего шиди. — А-Чен, ну чего ты, не обязательно если один — одинок. Посмотри на него, он ничем не хуже, чем все остальные, — сестра обвела взглядом округу, что была украшена множеством различных фонарей для праздника, — Просто там, где он весит, его место, его дом, именно поэтому одиночество не приносит ему дискомфорт. Я задумался, сам едва улавливая своим детским разумом, что пыталась сказать шицзе. Глупо хлопал глазками пытаясь сделать вид, что понимаю сестру и удовлетворён её ответом. В следующий момент мы обернулись на быстрый топот бегущего. Вэй Ин торопился к нам с красными, словно яблоко, щеками от мороза. Запыхавшийся, он нёс в руках два фонарика, то и дело болтающихся из стороны в сторону. В каждой руке по одному. — Шицзе! Шиди! — кричал он, а сам расплывался в счастливой улыбке. Пробежав мимо нас, он остановился около фонарика и стал примерять: как будут смотреться те два, что он только что принёс? — Шисюн, что ты делаешь? — с детским любопытством поглядываю на причудливо улыбающегося Вэй Ина, пока он, посмеиваясь, закрепляет фонарики на леске и отходит дабы полюбоваться результатом. — Это твой фонарик! — заявляет мальчик указывая пальцем на тот самый «одинокий» в серединке, Это мой, — переводит взгляд и указывает уже на другой по правую сторону, а этот — шицзе, — кивает на третий фонарик по левую сторону и довольно улыбается. А я стаю в изумлении, ведь за пару минут этот фонарик перестал болтаться один и приобрёл друзей, и за пару минут у меня появился собственный, личный… — Так это ты повесил сюда фонарик? — улыбаясь, интересуется шицзе. — Я, — гордо вскидывает голову с улыбкой до ушей, — но я подумал, что если только у меня будет фонарик, — помолчав с секунду, подбирая нужное слово, наконец выдал, — то будет, неправильно, если только у меня будет. Шицзе звонко рассмеялась, а я стоял счастливый и утирал нос от надоедливого насморка. В тот вечер мы направились в главный зал пристани Лотоса, где уже во всю было веселье. Обычно в праздник Фонарей матушка и отец отпускали праздновать адептов ордена с семьями. Для тех же кому некуда было пойти готовили праздник в главном зале, и мы вместе с семьёй и собратьями ордена поедали юаньсяо. Я и Вэй Ин постоянно обсуждали, какая начинка попалась нам в только что съеденном шарике, а матушка и отец смеялись и разговаривали о чём-то своём пока шицзе незаметно докладывала нам новых юаньсяо. Теперь уже три фонарика колыхались на холодном ветру, и каждый из нас дал обещание никогда не покидать друг-друга. *** Цзянь Ваньинь поднял усталый взгляд в небо, которое постепенно начало приобретать голубой окрас, с каждой минутой становясь будто светлее на один оттенок. Кинув последние бумажки, что были в руках, он молча наблюдал, как они закончат свой путь и обернутся пеплом. Собака приподнялась и встала в ожидании дальнейших действий хозяина. Тот в свою очередь затушил огонь и, помолчав минуту, смотря на утихающее пламя, что так же замолчало у него в душе, зашуршал осенними листьями в сторону дома, на последок лишь тихо бросив «Прощай, Шисюн. Цзинь Лин скоро начнет плакать.»