наречённой

остаётся: молчание над истлевшим, эсхатология пеплом от падшего с темного сгущающегося неба на плечи, правда томящаяся в трещинах губ, в солености пресных вод, в тишине, где когда-то к венцу «Кассандра», подносили плоды эдемовы, ядовитые, и слепы, источающие соки первой болью в ложбинки - эфы, впитали в себя верноподданное, и так были сладки грехи, что остались лишь оскалами шлейфы чтимой смерти, наречённой, стоящей поодаль, зовущей к самой себе, притягивающей к разрушению венозной сердечной плоти, с тайных времён говорили: «прими её и неси, пока не узнаешь цену написанных веками полотен», что циклично историей повторяли один и тот же мотив, где «во имя» отражается в каждой капли ализарина, он стекал с уставших кистей, и большего не сотворив, через изъяны вспомнишь: «она божественна и нерушима». режущее в груди - станет твоим обречённым, и спасением, от той, что закрыла взгляд, казалось бы правильной, праведной скорбью… а то, что останется, возродится пламенем и откровением, даст тебе стать приемником и своей же любовью. и в ушедшей назад, в этом шагнувшем молчание, нашедшее в правде святое этой чужой земли, искоренишь исповеданием: «здравствуй, мой страх, мое трепетное отчаяние, теперь мои руки по локоть в твоей крови…»