А роза пахнет розой

Арсений был совсем маленьким, а мир вокруг - страшно большим, пусть и ограничивался чаще всего четырьмя стенами: благо хоть их цвет менялся. Он был маленьким и совсем ничего не понимал: например, почему милая тётя в белом халате гладит его по волосам. Она, в отличие от папы, не била его по рукам, поэтому маленький Арсений продолжал сосать большой палец и во все глаза смотрел на свою мамочку, точно так же не понимая её печаль. Не понимал сложных слов «геном» и «мутация». Не понимал, почему бета-медбрат так спешил оставить их с врачом одних. – Лясан Альбертовна, – тихо, спокойно говорила мама, и только лёгкий трепет носового платка в её руках выдавал волнение, – Вы уверены, что ничего нельзя сделать? Врач грустно улыбнулась, напоследок коснувшись щеки Арсения и откинувшись в кресле. От неё тонко пахло какими-то фруктами и морской свежестью; Арсению вовсе не хотелось, чтобы она отодвигалась. – К сожалению, пока что наши руки связаны, – вздохнула Лясан, задумчиво покачиваясь в кресле. – Признаться честно, в своей практике я сталкиваюсь с подобным впервые, но я связалась с коллегами из Москвы, Петербурга и даже привлекла зарубежных специалистов, – она развела руками, медленно покачав головой. – Всё, что нам остаётся, это дождаться его первой течки и подобрать подходящие блокаторы. – Первой течки? – глаза мамы в ужасе округлились. – Это… это же лет в тринадцать-четырнадцать, и то в лучшем случае! Ему сейчас всего три, а у нас уже… – она бросила на Арсения быстрый взгляд, подбирая слова, – …некоторые проблемы. – Мне очень жаль, – Арсений ещё не до конца понимал, что означают эти слова, но явные горчащие нотки в запахе Лясан ему жуть как не понравились, – но выбора у нас нет. Придётся учиться с этим жить. Арсению не нравилось слово «это». Он понимал его, произнесённое мягким голосом мамы, понимал, когда Лясан говорила: «А этим мы сейчас измерим тебе температуру, можно?». Только дома, где всегда было тепло, вкусно и весело, когда Арсений радовался слишком сильно или, наоборот, расстраивался почти до слёз, отец-альфа морщил нос и презрительно бросал маме: «Сделай с этим что-нибудь». Мама тогда спешно его успокаивала или выводила на прогулку, а Арсений привыкал, что «это» заменило его отцу когда-то с гордостью данное имя «Арсений». Арсений рос, познавал мир, но многого по-прежнему не понимал. Почему однажды отец молча собрал вещи и, выплюнув лишь «невозможно в этой помойке жить», ушёл, так больше и не появившись. Почему мама горько плакала, отчего её родной запах тёплого молока с мёдом начал отдавать сгоревшим на сковороде миндалём. Почему дети во дворе при виде него кричали «Вонючка!» и с громкими воплями-писками бежали в разные стороны. Почему все они - «болванчики невоспитанные», как их назвала мама - ходили в садик, а Арсений сидел дома, разучивая с мамой буковки и цифры. А за ними стихи, азы счёта, природоведение и даже игру на фортепиано. Почему чуть позже у него появился всего один преподаватель, посещавший его на дому - престарелый бета, который постоянно чем-то мазал под носом, неизменно крестился перед тем, как зайти к Арсению в комнату, а затем дрожащим еле слышным голосом монотонно начитывал физические и химические формулы. Их Арсений тоже не понимал и уже ненавидел всей душой. Но он резко осознал и понял всё, мрачно охуев от жизни, буквально за один день - день собственного тринадцатилетия, когда метался по кровати от дикой какофонии из боли и возбуждения, - когда к ним с грохотом ворвался отряд коммунальщиков, вызванных соседями на «прорыв канализации». Арсению исполнилось тринадцать лет; он был недурно начитан и обучен всему, чему должен быть обучен юноша его возраста; он был высок - выше среднего, и не только по меркам омег, - аристократично-бледен идеальной кожей, от природы одарён гибким стройным телом и прекрасными глазами цвета летнего неба, а от бога - врождённой вежливостью и учтивостью. Арсений - юный омега в первый день первой в своей жизни течки. И его запахами были тухлое яйцо и фекалии.

***

В тот день они много говорили - Арсений и мама. Точнее, Арсения била мелкая дрожь и бросало в пот, но он прилежно слушал, пока мама смахивала слёзы с его щёк и объясняла то, что, по сути, стоило объяснить несколько раньше. Татьяна никогда не была склонна к излишней драме, поэтому говорила в обычном своём темпе, нейтральным тоном, кутая сына в шлейф из добавленной в молоко корицы. Она замолкала, только когда Арсений особенно жалобно скулил, тщетно цепляясь за приложенную к животу грелку. – Всё будет хорошо, родной, – сказала мама, уже глубокой ночью покидая его комнату. Окна, несмотря на достаточно холодную весну, были распахнуты настежь, но теперь Арсений наконец понимал причину. – На запахе жизнь не кончается. Арсений мог бы с ней поспорить: всё не занятое развивающими играми и обучением время ему разрешали бездумно пялиться в телевизор и читать романы, хранившиеся в маминой спальне, и он с открытым в восторге ртом следил за очередной клишированной историей альфы и омеги, где омега, очаровательно краснея искусственно созданным румянцем и томно хлопая ресницами спрашивал альфу, чем он/она пахнет. Обычно это были обсосанные со всех сторон ароматы свежей малины/выпечки/лаванды и даже кофе (лично Арсений ненавидел запах варёного кофе и его зёрен, поэтому на подобные «откровения» особенно сильно закатывал глаза), но никогда на его памяти омеги не пахли «тысячелетней сральной ямой», как проворчал, выходя из их квартиры, дядя Игорь - сосед из квартиры напротив. На приём к тёте Лясан, которая за декаду регулярных наблюдений и обследований стала ему практически второй мамой, удалось попасть на следующий день. Арсений собирался дольше обычного: просто стоял голышом перед зеркалом и думал. Он не был нарциссом, но и нахождение преимущественно в компании самого себя не давало втоптать самооценку в грязь - Арсений прекрасно понимал, что объективно красив, достаточно умён и маму расстраивает крайне редко (что для него в основном определяло понятие «хороший человек») и, опять же - сугубо объективно, он заслуживал всего, в том числе «омежьего счастья», как бы сильно он ни презирал конкретно этот термин. Но, видимо, у судьбы на него были другие планы: ну какой человек захотел бы связать свою жизнь с «навозной кучей» (спасибо, Ольга Михайловна! На вашу могилу Арсений плюнет первым.). Арсений знал, что сегодня ему сделают биохимию крови, возьмут какие-то гормональные тесты и подберут подавители. Возможно, даже будут синтезировать именно под его случай - такой себе повод почувствовать себя особенным, конечно, но выбирать не приходилось. А ещё Арсений знал, что ни одни подавители, даже самые лучшие и дорогие, нельзя использовать в течку, и поэтому искренне не понимал оптимизма и предвкушения мамы: о каком «теперь-то всё изменится, Арсюш, жизнь новая начнётся!» могла идти речь, если своего гипотетического будущего партнёра придётся гнать из дома в те дни, когда хочется наоборот - притянуть к себе, вдавить, припечатать так, чтобы дышать только друг другом? Да ни о каком. – Всё это глупости, Арсен, – светилась искренним счастьем Лясан, бодро стуча наманикюренными пальчиками по клавиатуре и почти легкомысленно реагируя на озвученные опасения. – Ты очаровательный молодой человек, тебя столько увлекательного впереди ждёт. Конечно, ты ещё найдёшь себе прекрасную альфу, и даже, возможно, не одну. Арсений поморщился, кинув ватный тампон в специальный раствор и выдавив на ладони порцию антисептика. – Прекрасного альфу, – пробубнил он. Мало природе было сделать его мерзкопахнущим омегой - он ещё и геем был. Лясан на это лишь отмахнулась. – Ещё легче, у мужчин в принципе носы не такие чувствительные. Слушай, – она улыбнулась заговорщицки, стрельнув в него глазками поверх монитора, – а, может, бету? С ними, знаешь… в принципе попроще. Арсений против воли улыбнулся. Лясан сама была счастливо замужем за бетой, и Павел, источая запах совершенно никакой (как и было положено природой), смог подобрать себе парфюм настолько комплиментарный омежьему запаху Лясан, что Арсений восторженно пищал каждый раз, когда встречал их семью в полном составе. – Может, и бету, – сдался он. Не было смысла объяснять специалисту-омегологу, что его запах слышали все - и альфы, и беты, и омеги - кроме него самого; он просто решил медленно, но верно привыкать к мысли, что всю жизнь проведёт в одиночестве. Или в случайных связях вне течек - но об этом в принципе не стоило говорить никому. Подавители и блокаторы были у него уже спустя неделю - сначала в виде инъекций, чтобы организм быстрее под них адаптировался, а затем уже в таблеточных блистерах. Эффект от них проявился очень скоро, и спустя ещё неделю Арсений презрительно кривил губы в подобии улыбки, пробегая мимо бабулек у подъезда в сторону ближайшего супермаркета. Жить действительно стало легче - теперь всё свободное время Арсений проводил на улице, без страха, но с лёгким трепетом лавируя между незнакомцами, которые не обращали на него ровным счётом никакого внимания. От него же больше не воняло! Хотя, конечно, некоторые внимание обращали - не то недовольство, какое он чувствовал, выходя куда-то с мамой в девять лет, а довольно лестный интерес, можно было даже сказать - заинтересованность со стороны впервые видевших его сверстников (и… далеко не сверстников, но то было внимание ещё более мерзкое, чем тогда, в детстве). К сожалению, как бы не менялась жизнь Арсения, на жизнь города это не влияло, и сломанный телефон специальной линии дворовых бабок достаточно быстро разнёс слух об «омеге-вонючке Сене», живущем среди славных людей дивного города Омска. Пожалуй, это и стало последней каплей в море терпения Татьяны Поповой, и в середине мая Арсений уже сидел за партой ближайшей общеобразовательной, сдавая тестирование на знание школьной программы. Разумеется, он всё сдал - плавал он только в физике и английском, но и там удалось наскрести слабенькие, но всё же четвёрки. Уже в конце месяца все их вещи и редкая мебель были погружены в газель, а сами Поповы, впервые в жизни взяв билеты на самолет, отправились в новую, ничем не смердящую жизнь.

***

Антон не понравился ему сразу. Точнее, он ему сразу понравился, но в том-то и была главная загвоздка: Антон нравился всем без исключения. И это раздражало до плывущих перед глазами красных точек. Он был сыном военного-альфы, и каждый год их семья меняла города, нигде особо не задерживаясь. Рано или поздно такая жизнь надоедала, и омега-мать Антона подала на развод, осев с сыном в Питере - теперь уже надолго. Антон рассказывал об этом легко, любому, кто поинтересуется, и эта его открытость тоже натужно играла на струнах скрытной души Арсения. Антон был альфой - это стало очевидным с первой секунды, как он появился в дверях школьного кабинета, и уже тогда Арсений раздражённо закатил глаза: Антон был до смешного огромного роста, почти ударялся лбом о дверной косяк, и то, что его посадят к Арсению за последнюю парту первого ряда не было не то что вопросом времени - вопросом в принципе. К сожалению, комфорт класса ценился больше комфорта отдельного ученика, поэтому всех, кто мог заслонять доску, отсаживали подальше. Арсений за три года в гимназии успел из-за этого дурацкого правила обзавестись очками. Первое, что ему сказал Антон - что очки Арсению очень идут. Арсений закатил глаза во второй раз. Разумеется, открытость и какая-то детская искренность были не единственным, что бесило Арсения. Пережив в жизни такие резкие перемены, как отказ от собственного запаха и радикальную смену обстановки, он не любил потрясения, не любил, когда что-то нарушало устроенный им порядок. А рушить было что: Арсению потребовалось три с лишним года, чтобы научиться держать лицо, общаться со сверстниками, отстаивать свою точку зрения перед преподавателями, давать отпор особо наглым ухажёрам и заработать репутацию пусть не тусовщика и не души компании, но человека "своего", с которым каждый мог поболтать, что-то обсудить или чем-то поделиться - от серьёзных проблем до банальных сплетен. Антону для всего этого потребовалась одна улыбка и неловко поднятая в приветствии рука, до локтя увешанная браслетами. Ему не нужна была идеальная успеваемость, чтобы общаться на равных с учителями (учился Антон, мягко говоря, хреново - четвёрка за очередную контрольную встречалась "танцем победителя", как Антон сам назвал эти околоэпилептические дёргания всеми конечностями разом), ему не приходилось долго хлопать ресничками и томно вздыхать, чтобы кто-то предложил помощь (Арсений тоже прибегал к этому крайне редко, не желая пользоваться своим вторым полом - чем реже в нём видели омегу, тем меньше вопросов вызывали его блокаторы), он даже в школьную команду КВН попал без кастинга (а Арсений два года бодался, чтобы его взяли в театральную группу при гимназии!). Всё, что Антон для этого делал - был собой. И Арсений мрачно тучился каждый раз, наблюдая, как мир расстилается у ног альфы, будто сошедшего со страниц какого-то фэнтези про эльфов. И как же порой хотелось ощериться, выплюнуть зло «это всё только потому, что он - альфа» - в этом мире в принципе всё подстраивалось под альф - но и тут Антон бесил до покалывания в кончиках пальцев: он не вёл себя, как типичный «альфачий альфа». Не пытался казаться круче, чем был; не хвастался и не зазнавался, хотя равных ему в волейболе объективно не было; не был замечен в неуважительном или, напротив, чересчур покровительственном отношении к омегам. Арсений даже ни разу не видел, чтобы Антон принюхивался к кому-нибудь из них, что было слегка странно: во-первых, омег в гимназии было в два раза больше альф и бет вместе взятых, а во-вторых, наиболее активные знаки внимания Антону проявляла самая вкуснопахнущая омега их параллели, Ирина. Арсений лично с ней общался всего пару раз (они оба были в творческом комитете, но по разные стороны баррикад: Арсений со своей группой отвечали за сценарии и постановки, а Ирина в финансовом отделе выбивала им деньги на костюмы) и целостного мнения о девушке сложить попросту не мог, но всегда завистливо вздыхал, уловив шлейф из лимона, мяты и сахара. И за Иру было из солидарности обидно. Что бедняжка только ни делала - и на игры его ходила, и юбку повыше задирала, то и дело роняя что-нибудь перед Антоном, и недвузначно звала «погулять», когда разве что мёртвый не чуял, что она на пороге течки – для омег с такими чарующими запахами грешно было скрывать подобные интимные нюансы. Мёртвым Антон физически не был, но нервы у него либо отсутствовали, либо были твёрже, чем у самого Арсения: он вежливо-нейтрально-дружелюбно улыбался ей, но на все заигрывания отвечал со страстью бетонной стены - никак. Ну не дурак ли? Ещё какой. Если бы не примерно полсотни «но», Арсений бы и сам за ней приударил. – Арсюш, у тебя в пятом по тригонометрии чё? – шёпотом спросил вышеназванный дурак, осторожно коснувшись окольцованными пальцами предплечья Арсения. – Сам думай, – пробурчал тот, нервно приглаживая чёлку. Он уже упоминал тактильность Антона в списке бесящих его черт? Кажется, нет. – И не зови меня так. «Мне это слишком мешает на тебя беситься». – Арсень, ну пожалуйста, сейчас не до этого, – и щенячьи глазки в половину идиотского бледного лица. И брови эти дурацкие, аж за чёлкой не видно. И пальцы совершенно придурочные, всё рисуют какие-то вензеля у Арсения на предплечье, изредка задевая запястье и тонкие венки на тыльной стороне ладони. – Тут вопрос жизни, смерти и моей жопы - мамка три шкуры сдерёт, если завалю. Арсений тяжело вздохнул и поджал губы. Он сам не любил маму расстраивать, и, зная средний балл Шастуна (а он его знал, по каждому предмету, зачем?), этот внеплановый срез мог его как потопить окончательно, так и проложить дорожку в светлое будущее. – Единица на корень из трёх, – сдался он, силой подавив совершенно жалкую улыбку от радостно сжавшихся на запястье пальцев. – Лучший, просто лучший. Гений, – горячо прошептал Антон, что-то резво черкая в черновике. Арсений криво ухмыльнулся, внутренне заявление Шастуна оспорив и вперив усталый взгляд в девственно чистый бланк теста по английскому. Так этот треклятый язык ему и не дался. А через пару минут ему в ладонь легла криво оторванная записка со слегка неровными цифрами. – Это на английский, – тем же шёпотом пояснил Антон, цепким взглядом следя за бродящим между рядами наблюдающим. – У нас английский не совпадает, – вздохнул Арсений. Чудо, что весь блок алгебры и физики совпал; биологию с химией они с божьей помощью вытащили оба. – Так я твой и решил, – пожал плечами Антон. – Чё так смотришь, мы с репетом на прошлой неделе эти темы повторяли. Да и выбора у тебя нет. Арсений тяжело вздохнул, - тут Антон был прав. – Спасибо, – максимально ровным тоном ответил он, быстро переписывая ответы в свой бланк, даже не пытаясь что-то проверять: бесполезно. – Но ты всё равно меня раздражаешь. Антон тихо прыснул в кулак, показательно отвернувшись от Арсения, когда на них перевёл взгляд преподаватель. – Актёр из тебя никакой, – с явной добротой в голосе сказал Антон сквозь сложенные у рта пальцы. Арсений в ответ вцепился ему в бедро ногтями, ехидно скалясь на то, как преподаватель отчитывает вскрикнувшего от неожиданности Шастуна. Тот же пробурчал извинения, потирая обиженную ногу, но Арсения не сдал. Чем, если честно, выбесил ещё сильнее.

***

К слову об «альфачьих альфах» - такой в окружении Арсения тоже был, и даже гордо звался другом, что было, по сути, большой честью: пусть Арсений и являлся весьма активным молодым человеком, с людьми он сходился тяжело, и за три года в Питере обзавёлся всего двумя друзьями (причём оба были альфами): Сергеем Матвиенко и Катюшей Варнавой. Катюша училась на год старше и уже выпустилась из гимназии, а Сергей "мучился" в параллельном классе и человеком представлялся удивительным, как ни посмотри. Вёл он себя, конечно, сомнительно, выражался совершенно отвратительно, учился не шибко хорошо, но зато другом был отличным - это чувствовалось даже на расстоянии, и Арсений, никогда ни с кем не друживший, но так горячо желавший кому-нибудь довериться и делить что-то на двоих, именно ему первому рассказал свой секрет. Сидя по-турецки на ковре в полумраке своей комнаты, прилежно выслушав бубнёж на тему «ну вы и к сатане под яйца забрались, конечно, пол-Питера до тебя жопу отбивать, Арс, ну ёбан бобан» (а на деле - всего лишь в Кудрово; их с мамой бюджет был сильно ограничен, а после фиаско с соседями в родном городе Татьяна настаивала на покупке частного дома), Арсений, заикаясь и практически не дыша, выложил ему свою историю. Сергей очень долго смеялся, так искренне, громко и заразительно, даже умудрившись свалиться с кровати, что Арсений и сам криво улыбнулся дрожащими от напряжения губами. Отсмеявшись, Сергей хлопнул Арсения по плечу. – Омеги есть омеги, Арс, – сказал он, и до того, как Арсений успел праведно оскорбиться, добавил: – вас только дебилы за один запах любят. С тех пор они были не разлей вода. Мама Арсения, в очередной раз впуская очаровательного в своей простоте альфу в дом, заговорщицки улыбнулась и со свойственной, кажется, всем мамам кокетливостью спросила, не пора ли ей поздравить сына с обретением достойной пары. От самовозгорания на почве испанского стыда Арсения спас сам Сергей - живя по принципу «я должен только себе, мне и тому парню в зеркале», он сразу и без обиняков объяснил Татьяне, что предпочитает короткие интрижки и те исключительно с девушками, притом не обязательно омегами, и что сам Арсений заслуживает кого-то посерьёзнее и готового его любить, несмотря ни на что. Так и сказал - готового любить. Придурок. Тем же днём Татьяна дала Сергею запасной ключ от их дома. «На всякий случай, Серёженька. Ты парень хороший, а мне так будет поспокойнее за Арсена, понимаешь?». Сергей тогда серьёзно кивнул и ключ принял, а Арсений запоздало подумал, что раньше он никогда не видел друга таким серьёзным - возможно потому, что Сергей был на ведущих ролях в команде КВН и отдавал роли шута всего себя. И тут снова неминуемо всплывал бесящий Арсения Антон: в очередной раз душно бубня о нём Сергею, он вместо ожидаемой поддержки получил лишь подкинутые в беззаботном жесте плечи. – Да нормальный он пацан вроде, нелепый, конечно, и с грацией картошки, но без гнильцы. А ты знаешь, я мразь за километр чую, – Сергей даже не оторвался от захватывающей переписки с очередной «дамой сердца», поэтому пантомиму глубоко шокированного Арсения не заметил. – Ты б с ним почирикал сначала. Говном облить всегда успеется. – Не хочу я с ним чирикать, – проворчал Арсений, внутри сдувшись, но по инерции вредничая. – А, ну да, чирикают же воробьи. А вы у нас, это, голубки - сизые как питерское небо, – заржал Сергей, даже не пытаясь увернуться от брошенной в него подушки. Арсению нравился его смех и против него он ничего не имел. Только задумался глубже необходимого, всерьёз ли Сергей говорил об ориентации Антона или так, чтобы пощекотать другу нервы? В любом случае, люди, не вызывающие напряжения у Сергея, заслуживали хотя бы попытки наладить отношения. Возможно, Арсений действительно с Антоном поговорит. Но это не точно.

***

Несмотря на то, что Арсений с Антоном большую часть дня проводили рядом - буквально толкаясь локтями за одной партой, - терпение Арсения подошло к концу только спустя неделю после того разговора с Сергеем. До этого было как-то некогда, то мешали люди вокруг, то находились более важные дела и школьные поручения - другими словами, Арсений очковал. Бесячий же Антон исправно продолжал бесить, дружелюбно улыбаясь, по поводу и без хватая его своими практически по-лягушачьи влажными руками и искренне неподдельно сыплясь с саркастичных шуточек откровенно средненького качества. Апогея нервозность Арсения достигла обычным среднестатистическим мартовским вторником, на большой перемене между третьим и четвертым уроком. Арсений, как активист творческого коллектива гимназии, виртуозно отмазался от необходимости посещать физкультуру, прыгая по сцене метамфетаминовым кузнечиком, поэтому никакого дискомфорта не испытывал в принципе, тогда как большую часть учащихся стандартные весенние перебои с водой превращали в свирепых бабуинов. Когда после физкультуры в класс влетел Шастун, чьи волосы влажно облепляли голову, будто смазанные сырым яйцом, Арсений уже заподозрил неладное, а когда тот плюхнулся рядом - громко позорно-высоким голосом чихнул, машинально поморщившись и спрятав нос-кнопку за лодочкой ладони. – И ведь даже окно не откроешь, – пробурчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Антон рядом явно напрягся и уже гораздо медленнее продолжил доставать из почтальонки учебники. – Что-то не так? – как можно беззаботнее спросил он, зачем-то выкладывая тетрадки под идеально выверенным углом. – Да амбре не для слабонервных, – вздохнул Арсений, подперев голову и обводя сочувствующим взглядом потных, уставших и рассерженных одноклассников. Антон нахмурился, зачем-то окинул себя медленным взглядом. Хотел было наклониться к Арсению, но, видимо, передумал и вместо этого нагнулся поближе к парте, повернув голову в его сторону. – Плохо пахнет? – тихо спросил он, забавно задирая и опуская брови обратно, будто не мог решить, где им было место. – От меня тоже? Арс тихо фыркнул и хотел было съязвить, мол, чего Антон ещё ждал, пробегав как угорелый сорок пять минут и не побывав после этого в душе, но вовремя себя одёрнул по двум веским причинам: во-первых, не ему дразнить кого-либо за запахи, а во-вторых… – Не то чтобы плохо… – протянул Арс вторую мысль; пристальный и какой-то совсем жалостливый взгляд Антона мешал сосредоточиться, и он замолчал, пытаясь подобрать максимально верные слова. – Прости, Арсень, я тогда, наверное, лучше отсяду, – вдруг протараторил Антон, умудряясь своими длиннющими пальцами подхватить все вещи сразу. Арсений сам не понял, когда вскинул руку и вцепился в его браслеты; осознание того, что он впервые сам, первым коснулся Шастуна, догнало его уже постфактум. – Не плохо ты пахнешь, просто… много, – Антон непонятливо моргнул. Арсений приказал себе не ёрзать на стуле и отцепиться наконец от него, но кожаные, слегка шершавые браслеты и редкие пробивавшиеся через них тонкие волоски были неожиданно приятными на ощупь. – Ну сам посуди, тридцать человек, двадцать из них пахнут по вторичному полу и по-разному. Сейчас ещё и потные все, а на тебе этот одеколон, и гель для волос, кажется, а дезодорант? Ты весь флакон вылил? Антон, краснее рака, молча ловил воздух ртом. – Воды ж нет, вот я и решил… – он нервно щёлкал пальцами, руки Арсения не скидывал, но тот с тяжёлым вздохом (и сердцем) заставил себя ладонь убрать. – Это не так работает, – он улыбнулся ободряюще, заметив, что Антон совсем скис. – Тем более кокос. С твоим запахом альфы… Антон неожиданно резко хохотнул, переводя взгляд на тетрадки перед собой. – Да-да, мне за это говорили уже, – он натянуто улыбнулся, широким махом ладони скидывая на пол мнимый сор. Арсений вопросительно выгнул бровь. – За что? – Ну, что у меня достаточно странный запах, – Антон продолжал смотреть (и трогать) что угодно, но не его (и это бесило. Конечно, бесило, как и весь Антон). – «Шипастый» как будто. У Арсения от такого заявления отвисла челюсть. – Что за бред, – фыркнул он, ловя украдкой брошенный взгляд. – Антон, ты пахнешь барбарисом. Свежим и кислым, как леденцы те в детстве, помнишь? Я их пакетами мог хавать, буквально горстями, только язык резал постоянно, – Арсений чувствовал на себе чужой удивлённый взгляд, чувствовал ползущий по шее румянец и отбивающее канкан сердце, но решил воспользоваться тактикой поведения, которой всегда пользовался на сцене - «позоришься - позорься до конца» - и, расправив плечи, уверенно продолжил: – И корицей немного, когда переживаешь или сильно радуешься. Маму мне мою напоминаешь. Очень тёплое, приятное сочетание, как… какой-то десерт. Но, Антон, не с кокосом же, – он рискнул взглянуть на Антона, чьи пунцовые уши в тандеме со смущённой, но улыбкой, неожиданно согрели и успокоили. – Не любишь кокос? – и голос мягкий-мягкий, и рука по-прежнему лежит совсем рядом, и Арсений поплыл. Плыл и бесился. – Терпеть ненавижу кокос и кофе, – честно ответил он, готовый уцепиться за любой шанс сменить тему. – И душную такую, тяжёлую ваниль. Как у Белого из 11 «А», ну, ты понял. Антон улыбнулся как-то криво, уголком губ, и неопределённо хмыкнул. – Я уже понял, что ты резкие запахи не любишь, – фыркнул он, глубоко вздохнув, и Арсений напряжённо замер. Если он сейчас скажет хоть слово про его блокаторы… – Иначе бы не реагировал так остро на мой парфюм, – он лучисто улыбнулся, а Арсений медленно разжал пальцы, которые сам не заметил как сжал в нервный кулак. – А что нравится? – спросил Антон, тут же заливаясь румянцем по новой. – В смысле, может, я мог бы облегчить твоё наверняка тяжёлое существование в моей компании? – неловко улыбнувшись, он уставился на собственные пальцы, нервно забарабанившие по парте. Арсений решил никак этого не комментировать. Даже анализировать не стал. Да он бы и не смог сейчас; надеялся, что и потом его это камнем по голове не догонит. – Я не такой уж и привереда. Мне по большей части всё равно, кто чем пахнет, – выдавил он, мысленно дав себе подзатыльник за враньё. – А если тебе правда интересно, что мне нравится, то я люблю готовить. Делай с этой информацией, что хочешь. Антон улыбнулся ему как-то особенно тепло и зачем-то быстро сжал его запястье. – Я постараюсь. От необходимости что-то отвечать, чувствовать и давать этим чувствам названия его спас звонок, затянувший в загадочный мир истории зарубежных стран. Арсению хотелось в нём остаться, в этом моменте - навсегда: чем дольше шёл урок, тем дольше он сидел за партой, тем дольше в его локоть бесяче толкался чужой.

***

Преподаватель истории была слабой на нос альфой, но и она уже через десять минут не выдержала и приоткрыла окно – именно по этой причине в следующий раз Арсений появился в школе только спустя неделю, всё ещё отвратительно шмыгая носом, но уже не рискуя откинуться от лихорадки. По иронии судьбы, посидеть за «любимой» партой он не успел: стоило в привычной давке повесить плащ в гардероб, как пришлось забирать его обратно - по всей школе прогремела сирена. Эвакуация была плановая - как только погода стала более-менее выносимой, сошли обледенения и господа дворники любезно подсушили огромные лужи вокруг гимназии. Привычно отстояв с классом общее построение и однозначно не выискивая возвышающуюся над всеми кудрявую макушку, Арсений открыл их с Сергеем чат, который дал о себе знать мягкой вибрацией в кармане ещё во время сирены. Сергей предлагал сегодня вместе готовиться к ближайшему, общему для всех экзамену - по русскому языку, с которым у Матвиенко были до нелепого большие проблемы. Разумеется, Арсений был не против, да и всё, что от него требовалось - это подождать конца репетиции КВНщиков: эвакуация эвакуацией, а кубок города между школами разыгрывается уже в апреле. В актовый зал третьего этажа Арсения пустили беспрепятственно: весь без исключения технический персонал гимназии, в основном состоявший из бета-дам почтенного возраста, души не чаял в воспитанном и юрком омежке, который больше, чем о чистоте в своих тетрадях, беспокоился разве что о чистоте своей обуви. Внимание на Арсения, ожидаемо, обратили все: команда в полном составе как раз выстроилась на сцене, лицом к двери, и репетировала одну из своих песен. Арсений неловко махнул им рукой и как можно быстрее и тише устроился на ближайшем к выходу ряду: команда его знала и против адекватного зрителя даже на репетициях ничего не имела. Песня кончилась, и ребята разделились пополам: кто-то, включая Сергея, остался разыгрывать очередную сценку, а остальные спустились в зал и расселись в первому ряду. И только один решил пробежаться подальше. – Привет, – Арсений даже не понял, чем от Антона несло сильнее: жаром после прыжков по сцене или добротой и бесячим внутренним светом от широкой улыбки. Он плюхнулся на соседнее сидение и, в очередной раз не рассчитав инерции, завалился назад, с диким треском кресла грозясь бахнуться прямо на спину. Арсений успел схватиться за спинку кресла одной рукой, а другой машинально поймал судорожно дёрнувшегося Антона за руку, сжав до побелевших костяшек. – Шаст, блядь! – рычаще крикнула со сцены Мариша Кравец - альфа-капитан команды - и, топнув ногой, обернулась к ребятам на сцене. – Давайте сначала. Всего в четвёртый, сука, раз за сегодня, чё нам стоит, да, Шастун! На то, от чего Арсений сгорел бы на погребальном костре стыда, больше не рискнув появиться в гимназии вообще, Антон отреагировал только широкой улыбкой и виновато вскинутой рукой. – Я ж тебе говорил, что у него грация картошки, – весело крикнул Сергей, возвращаясь на исходную позицию. Антон, высоко вскинув брови, повернулся к медленно багровеющему Арсению. – Вы обо мне говорили? Польщён, польщён, – усмехнулся он, а в уголках чуть прищуренных глаз собрались эти дурацкие счастливые лучики, заставляющие что-то совершенно нечеловеческое внутри Арсения тихонечко скулить и скрестись в опасной близости от сердца. Интересно, когда он перестанет пытаться обманывать хотя бы себя? Невообразимо захотелось на манер Кэмбербетча поднять воротник пальто и надуто закопаться в спасительную ткань, но Арсений, хоть и мог довольно недурно сыграть драматичность, был к ней по-семейному не склонен. – Должен же мне кто-то объяснять твой странный юмор, – ответил он; спинку кресла он давно отпустил, а вот с ладонью Антона было сложнее. И то, что тот был как будто совсем даже не против подержаться за руки, не помогало от слова совсем. Чисто формально Арсений его даже не обманул. Когда Антон вечером того дня, как они поговорили в школе, добавил его в друзья во ВКонтакте, он удивился; когда Антон начал писать, щедро сдабривая диалог какими-то совершенно всратыми мемами, он растерялся; а когда пришлось некоторые из них гуглить - вообще неэкологично охуел. Так что как таковой лжи не было. А про то, что Арсений никому их переписку не показывал, и даже не заикался про неё самому лучшему во всём мире другу, абсолютно по-дебильному желая сохранить это только для себя - так это он просто не договаривал. Антон на это заявление только громко рассмеялся, и Арсений чуть по губам его не треснул, вместо этого снова схватив за запястье. – Да тише ты, Маришка сейчас нас обоих вздёрнет, – прошипел он, с тревогой следя за передвижениями по сцене. – Да ну, – фыркнул Антон, – Марина только кажется грозной, а так - самая сладкая булочка в нашем мусорном ведре, – он аккуратно пытался разжать хватку чужих пальцев свободной рукой. Арсений был готов, что сейчас его отцепят и попросят впредь держать конечности при себе, но вместо этого его освободившуюся и всё ещё прохладную с улицы ладонь обхватили две чужих, горячих и приятно скребущих кольцами. Большой палец скользнул гладкой серебряной полоской по выступающей на запястье косточке, отчего Арсений стал в принципе морально готов выйти из зала немедленно, прямо через окно. – Выздоровел? Как себя чувствуешь? Арсений моргнул. Он себя чувствовал сраной нищенкой, той самой текущей (по всем фронтам) омегой из полюбившихся в детстве романов, и так резко устал уже от одной этой мысли, что тяжело вздохнул, даже не пытаясь вырвать ладонь из захвата. – Уже не рискую заживо сгореть, так что… можно сказать, что я в порядке, – Арсений пожал плечами, но очередной позыв шмыгнуть носом заставил его поморщиться. – Нос только, падла… – он глубоко и шумно вздохнул и чуть не подавился воздухом. Ни вам ненавистного кокоса. Ни какого-то совершенно лютого и неуместного лотоса, ни так расхваленного в омежьих кругах «сугубо альфачьего» мускатного ореха, от которого Арсения всегда тянуло чихать и который по иронии судьбы добавляли в каждый третий гель для душа. От Антона пахло его искристым барбарисом с щепоткой корицы, и единственное, что их теперь дополняло - едва уловимый (хотя, возможно, причиной тому была заложенность носа) апельсин с чем-то тонко-пряным; чем-то очень притягательным, тёплым и абсолютно не поддающимся расшифровке сознанием ожидаемо поплывшего Арсения. Он еле сдержал наотмашь ударившее желание впечататься носом в чужую шею и просидеть так ближайшую жизнь. Антон же продолжал смотреть на него, как прежде - с заинтересованностью в диалоге и лёгкой улыбкой на губах. Как будто и не собирался одним своим новым запахом прикончить его прямо здесь, в актовом зале гимназии. – А где кокос? – растерянно выдавил из себя Арсений. И он, ей-богу, не видел ничего плохого в чужих вспыхнувших ушах, но зачем при смущении чесать нос? Для этого Антону понадобилась ладонь, а у Арсения на неё были другие планы. – Ну так тебе же не нравится, – Антон пожал плечами. Снова почесал нос. Очень незаметно вытер влажную ладонь о своё колено. – Или теперь ещё хуже? Он выглядел таким искренне растерянным, что Арсений против воли улыбнулся. – Цитрусовые ноты - всегда хорошая идея и самый безопасный выбор, – улыбка чуть дрогнула, когда он вспомнил другой яркий цитрус. – Ириша тоже замечательно пахнет, ты разве не замечал? Антон нахмурил брови. – Ириша?.. – озадачено протянул он. Арсений не осуждал; в одной их параллели Ирин было четверо, что уж говорить про весь сегмент старшей школы, с которым так или иначе пересекался Антон. – Ириша Кузнецова. Лимон, мята, сахар и роза. Антон почему-то поджал губы, вперившись взглядом в спинку впереди стоящего кресла. – Кузнецова, которая такая русая девочка из «А» класса? Она ещё олимпиаду по общаге писала, вроде, – он рассеянно ковырнул шов на брюках. – Не нравится она мне. В политику собирается, а я всё это не люблю. Арсений моргнул раз, другой. Какая, к чёрту, политика? С её запахом ей самый суровый судья убийство простит вместе со штрафом за парковку, а Антон осуждал за выбор жизненного пути?.. – Как понять «не нравится»? – шокированно, а оттого шёпотом переспросил Арсений. Выстроившийся в голове шаблон «приятный омежий запах=всеобщая любовь=счастливый брак=счастливая жизнь» вопил на Антона благим матом. – Кто ж тебе тогда нравится? Антон на это вопрос резко вдохнул, забавно надул щёки, округлив глаза и вздёрнув брови, а затем протяжно шумно выдохнул. На всё это у него ушло секунды три, не больше, но до Арсения успел дойти смысл и жуткая неуместность его вопроса. Снова нестерпимо захотелось в окно. – Прости, конечно, это не моё дело, имеешь полное право меня послать, – закивал он, нервно заламывая пальцы. Антон на это фыркнул, затем тихо рассмеялся и покачал головой, кидая в Арсения взгляд настолько сложный, что тот при всём желании не мог его расшифровать. – Кстати, про общагу - тоже её сдавать придётся. А ты? Уже решил, на кого поступать будешь? – Арсений не был дураком и прекрасно понимал, что тему попытались сменить; тем более так неумело-радикально, уводя в диаметрально противоположную сторону. Что же, это Арсений может. Он коротко повёл плечами и заставил себя слегка расслабиться, приклеившись взглядом к почему-то сидевшему на полу сцены Сергею. Следующие минут пятнадцать они проболтали о разных незначительных мелочах. Затем прозвучала отбивка и состав активных игроков поменялся, забирая Антона на сцену и вручая в руки Арсения запыхавшегося, но до усрачки счастливого Сергея. – Ну чё, погнали? – спросил он, радостно приобняв Арсения за плечо и одновременно пытаясь натянуть куртку прямо поверх почтальонки. Арсений лишь коротко кивнул, позволяя чужому теплу ненадолго его окутать, и снова оглянулся на сцену. Антон вскинул руку, активно махая им обоим, и наверняка улыбался своей бесячей котячьей улыбкой - в очередной раз Арсений расстроился, что зрение у него не ахти.

***

Ни блокаторы, ни подавители нельзя пить постоянно - организму нужен отдых, чтобы он не забывал о своих функциях. Арсений к этому привык - в блистере было по двадцать одной таблетке того и другого, а затем - перерыв на неделю, которую он проводил в течках. Хорошо хоть желание было чаще терпимое, чем нет, а и из физических неудобств - разве что тянущая поясница, ну и литры смазки, само собой. Его мама давно уже не осторожничала, как в первые разы, и носиться с его чувствами перестала - она прямо говорила, почему именно в эту неделю берёт ещё и три ночных смены в догрузку. Арсений её не винил и зла не держал - она и так сделала для него всё и даже больше. Вот и сегодня, проводив маму на работу, Арсений с большим трудом нашёл такое положение на диване, в котором пробка не раздражала, а спина смогла хоть немного расслабиться, и уже минут десять слушал надрывающийся дверной звонок. Мама точно уходила с ключами, а Сергей после одного забавного случая следил за графиком течек Арсения чуть ли не внимательнее самого Арсения - всего-то ведь завалился в гости, не предупредив, но в случае с Арсом ошибка может быть всего одна, а вот травма от неё - на всю жизнь. А больше у них никто не бывал. Соседи? Тоже маловероятно; их дом стоял пусть не на отшибе, но на приличном расстоянии от остальных, и был окружен множеством неухоженных разлапистых плодовых деревьев. Видимо, бывшие хозяева собирались сделать из дома что-то вроде дачи; жаль, не довели до ума - Поповым было совершенно не до красоты прилегавшего участка. Значит, продажники. Этих чертей ни размытые дороги, ни внешняя стремота дома отпугнуть не могли. Арсений криво ухмыльнулся, пытаясь представить, на каком уровне по шкале стремоты он сам сейчас находится - проходил же мимо зеркала, чтобы маму на прощание чмокнуть. Течка приближалась к концу и внешне была не слишком заметна - разве что по сбившемуся дыханию и возбуждённому (чтоб его!) румянцу высоко на щеках, - так что Арсений плотоядно оскалился, медленно поднимаясь с дивана: сейчас он пустит бедолагу в дом и посмотрит, на сколько того хватит дышать сероводородом и отборным дерьмом, которое, как его сегодня «обрадовала» мама, из-за раздражённых поясницей нервов отдавало запашком свежей рвоты. Пусть думают, что у них тут притон - может, тогда их паутина сработает на руку, и Поповым чисто из брезгливости перестанут докучать. Арсений уже предвкушал вид позеленевшего от отвратного амбре лица бедолаги, когда распахнул входную дверь и почувствовал, как зеленеет сам - от едкого, первобытного ужаса, сковавшего каждую чёртову клеточку его тела. На пороге стоял Антон. Опираясь на руку, ладонь которой была прижата к звонку, он встретил Арса широкой улыбкой и солнцем, запутавшимся в копне кудрей. – Привет, Арсюш, – радостно воскликнул он; звонок продолжал надрываться под его нажимом, и Антон коротко ойкнул, поспешно отдёрнув руку. – Прости. Здравствуй, Арсень, – он уже привычно (а когда это стало привычным?) обнял замершего Арсения освободившейся рукой и смело переступил порог, проходя внутрь, как к себе домой. – Ты чё, спал, да? Пардону просим, конечно, но как бы и вы охуели, господин Попов, дрыхнуть в шестом часу вечера. Улыбнувшись почти заискивающе, Антон собственническим жестом пригладил растрепавшуюся чёлку Арсения. От него так ярко пахло барбарисом, что даже синтетический апельсин отошёл на второй план, и омегу в Арсении повело настолько сильно, что колени подломились; его тут же поймали сильные горячие руки, а в глаза взволнованно уставились чужие зелёные. – Арсюш, что такое? В чём дело? – не дожидаясь ответа, Антон потащил дрожащего Арсения в сторону гостиной. – Что мне сделать? Как помочь? «Ты уже помогаешь», – хотела мурлыкнуть его омежья сущность, которая почувствовала будоражащее присутствие альфы и притупила весь физический дискомфорт разом. «Нет-нет-нет, – заполошным набатом стучало в той части его существа, которая продолжала ясно мыслить. – Боже, нет, только не это. Это же конец, блядский конец всего. А мама, мама же не переживёт очередных со мной проблем». Арсений чувствовал, как дрожит; слышал своё загнанное дыхание. Даже лихорадочный румянец уступил могильной бледности. Что делать? Что ему делать?.. – Что ты здесь делаешь, – спросил Арсений, не моргая уставившись на Антона. Сил на проявление чувств и эмоций не осталось, - весь огонь пылал внутри, медленно сжигая ему душу, сердце и хрупкую надежду на лучшее. – А, я, это... вот, – он поспешно стянул с груди ремень, который, оказывается, держал тубус за спиной. – Тебе Кузнецова попросила передать. Арсений уставился на тубус; он прекрасно знал, что в нём - выкройки для нового костюма на постановку, - но это легко могло подождать до его возвращения в гимназию. Ох уж эта Кузнецова и её поводы заговорить с объектом безответной симпатии. – Арсюш, ты меня пугаешь, – вздохнул Антон и присел на корточки перед диваном, осторожно отводя чёлку с лица Арсения и заглядывая в глаза. Нахмурился. Открыл рот. Закрыл. Нахмурился сильнее. – Арс, ты меня извини, я, может, сейчас хуйню спрошу, но… у тебя случайно… не течка сейчас? Арсений истерично хохотнул, хлопком откинув от себя ладонь Антона. Он ещё издеваться смел? – А что, не розами пахнет, да? – как там говорится? Лучшая защита - нападение? – Но гляди-ка, тебя не вывернуло ещё, можешь собой гордиться и валить на все четыре стороны. – Арсюш, я понятия не имею, о чём ты. Арсений холодно рассмеялся, сложив руки на груди. – Ты чего ждёшь? Объяснений? Извинений, может, что испортил настроение? А хрен тебе. Вали, и не забудь растрепать своим дружкам, что Арсений Попов пахнет гов… – Так, а тут остановись, пожалуйста, – Антон нахмурился, снова выпрямляясь. – Я… ну. Я хотел бы сказать, что я умею держать секреты, потому что я правда умею! Когда трезвый, – он вдруг жалостливо вскинул брови, враз теряя серьёзность, – а как крышку какую алкогольную понюхаю, так всё, такой пиздун, сил нет. А там выпускной впереди и, ну. Сам понимаешь. Поэтому во избежание обид, лучше тебе мне никаких подробностей сейчас не говорить. Арсений раздражённо взмахнул руками. – Да что тут рассказывать? Ты не чувствуешь, что ли? – Нет. Арсений осоловело моргнул. Антон тоже. И продолжил смотреть выжидательно и слегка шокировано, так и не опустив бровей. – В смысле? – глупо переспросил Арсений; паника отнимала слишком много сил и путала мысли. Лица Антона коснулся румянец, и он смущённо почесал нос ладонью. – Это, ну. Как объяснить. По-умному это называется аносмия. А если просто, – он пожал плечами, – то у меня отсутствует обоняние. Полностью. С рождения. У Арсения в голове было так блаженно пусто, что даже животный страх из этого вакуума сбежал. – Это вообще как? Антон поджал губы, сложив руки на груди. – Весело, – буркнул он. – Учишься оценивать людей, а не их запахи. И партнёра выбираешь не по течкам. Арсений шокировано икнул. – А вкус? – Что вкус? – Вкус ты чувствуешь? Он же с обонянием тесно связан. – Чувствую, но не так ярко. Скорее категориями: кислое, сладкое, фрукт, овощ… Лимон от лайма вряд ли отличу. Это всё звучало как шутка, какой-то идиотский прикол, развод. Арсений даже оглянулся в поисках извечного друга Антона - Илью Макарова, который постоянно всё снимал на камеру. Но вот Антон, стоял один, дышал глубоко и через нос, не выказывая никаких эмоций в принципе. Как-то само собой вспомнилось, что Антон не нюхал омег в гимназии вообще. И даже Ирину узнавал по её успехам в обществознании. Арсений моргнул раз, второй. Хмыкнул. И ещё раз. Наконец, рассмеялся - сначала тихо, почти искусственно, а затем истерика полилась из него ручьями; от мысли о том, что, если бы не пробка, то ручьи реально бы были, Арсения накрыло уже полноценным и явно нездоровым гоготом, а на озабоченный и слегка обиженный взгляд Антона он лишь покачал головой и упал лицом в ладони. – Надо же, два припизднутых поломыша нашли друг друга, – успокоившись, скорее самому себе пробурчал Арсений, а затем снова посмотрел на Антона. – Останешься? – вышло совсем устало, но у него совершенно не осталось сил даже притворяться живчиком. Вся ситуация по-прежнему воняла (ха!) пиздежом, но идиотская надежда, что его не наебали, вцепилась в сердце, не собираясь отпускать. Надо же: такая крошечная, а такая вредная. Антон недоверчиво смотрел на протянутую ему ладонь и нервно покусывал губы, неловко топчась на месте. – А ты, ну… На меня не набросишься? – Арсений медленно моргнул, прикидывая, померещилось ли ему сейчас, пока Антон стремительно багровел и наполнял дом запахом тревожной корицы. – В смысле, не то, чтобы я был против, даже, скорее, совсем наоборот, и ты мне очень нравишься, прямо вот очень, но я, понимаешь, не хочу, чтобы случилось что-то, о чём ты потом будешь жалеть, потому что ты будешь жалеть, я-то себе полный отчёт отдаю в том, что… – Шаст, – шокировано прервал его Арсений. Он не мог понять, чего ему хотелось больше: провалиться под землю от испанского стыда, неприлично заржать или отлупить этого идиота, поэтому он решил просто неоклассически охуеть. – Кончай пялить столько порнухи, окей? Никто ни на кого не набрасывается. Течка - это готовность организма к зачатию, а не тебе молочные реки афродизиака, – Арсений поморщился, машинально сжавшись на пробке. – Без альфы тяжело только в первые сутки. Максимум двое, и то, никто разум не теряет. У меня четвёртый день и, каким бы очаровательным я тебя ни находил, сейчас мне хочется только обниматься, макать корнишоны в растаявшее мороженое и душно критиковать спецэффекты Нетфликса, – он уставился прямо на Антона, нетерпеливо подозвав его ладонью ещё раз. Антон неуверенно улыбнулся уголком губ, в последний раз заломив пальцы, а затем весело фыркнул, смело плюхнувшись на диван рядом с Арсением. Даже не вздрогнул, когда его тут же обвили за пояс чужие руки; только откинулся на подушки удобнее, чтобы Арсений не напрягал шею, утыкаясь носом в стучащую жизнью артерию. Запустил пальцы ему в волосы, приятно царапая ногтями затылок. – Так, говоришь, я очаровательный? – довольным, на вкус Арсения - слишком довольным голосом протянул Антон. – Заткнись, – нараспев ответил Арсений, глубже пряча горящее лицо в изгибе чужой шеи. – Ну Арсень, ну важный же вопрос, – знакомо захныкал Антон, за что получил щипок за бок. – Ой, ну и ладно, вредина, – вздохнул он, примирительно обняв Арсения за плечи и потеревшись щекой о его макушку. – Ты восхитительный, – вдруг сказал Антон, тихо и так спокойно, что Арсений аж дыхание задержал. – Красивый - аж глаза слезятся, а очки эти твои, вообще атас, – продолжил, совершенно не обращая внимания на предынфарктное состояние Арсения, – яркий, живой такой, а в голове - целая планета, своя Вселенная. Арсений и рад был бы объяснить, что планета эта пустынна не просто так; что он очень хотел бы пустить туда кого-либо - особенно Антона с его личным солнцем внутри, - но Арсений так боялся душевной боли, так боялся обжечься, боялся, что ему разобьют и без того хрупкое сердце; что отравленную однажды планету пришлось бы оставить и отправиться на другую, наверное, в поисках дома на манер Маленького Принца. – Хотел бы я жить с тобой одним воздухом, – мечтательно вздохнул Антон, а Арсений взмолился, чтобы влага на глазах ему только померещилась. Арсений был не глупым парнем со здоровой самооценкой; комплименты внешности и характеру он слышал далеко не в первый раз, но никто и никогда даже не заикался о том, чтобы связать с ним жизнь, быть рядом, несмотря ни на что. И это было нормально: откуда таким мыслям взяться-то в семнадцать лет? Но омега внутри Арсения радостно скулила, требуя от избытка чувств закинуть на Антона ещё и ноги, и вообще залезть верхом, обвить змеей, и дышатьжитьбыть с ним, пропитываясь его запахом и делясь своим. Фу, он, наверное, и так провонял всю улицу. Почему-то эта мысль его только позабавила. – Я не отказываюсь, – тихо ответил Арсений, – просто это… сложно. Нужно хорошо это обдумать. Нам обоим, между прочим. – Я не тороплю, – в голосе Антона за километр несло нежностью, Арсения это бесило до зубного скрежета. – Я вообще в шоке, что мы это в принципе обсуждаем. Он мягко провёл носом по чёлке Арсения - видимо, хотел поцеловать, но вовремя передумал, и Арсений очень довольно улыбнулся в чужую шею: у него с детства дыхание сбивалось и сердце заходилось каждый раз, когда альфы из книг спрашивали разрешения что-то сделать - сделать что угодно - со своими омегами. Хотя и от этого не случившегося, но с намёком на будущее поцелуя вело не хуже. Возможно, Арсения в принципе вело - например, от того, что впервые в течку рядом с ним был альфа, который излучал исключительно комфорт, безопасность и симпатию. И поглаживал плечо так приятно своими длинными красивыми пальцами - на инструменте он играл каком-то, что ли? Или у длинных людей в принципе всё пропорционально длинное? «Нет, Арсений, ты не будешь развивать эту мысль. Четвёртый день, ну в самом деле, держи себя в руках!». Он держался. В чужих. Они так и сидели, пока помимо летучего искристого барбариса не начала топить такая густая корица, что впору было доставать яйца с яблоками и печь конвейером шарлотки. Антон явно нервничал; пульс ускорился, он тихонько похрустывал пальцами руки, которой не обнимал Арсения и то краснел, то бледнел, то открывал рот, чтобы что-то сказать, то захлопывал его и хмурился неуверенно, вперив взгляд в никуда. – Говори уже, – вздохнул Арсений, ведя носом по ароматной коже в нервных красных пятнах. – Ты не подумай, я не давлю, я, если честно, давно спросить хотел, – спешно затарахтел Антон, как будто только разрешения и ждал. – Я, это. К слову о выпускном…

***

Поясница совсем не болела, Антон мягко перебирал его волосы (предусмотрительно стянув с пальцев кольца - Арсений чуть вслух этому не умилился), а на журнальном столике покоилось почти пустое ведро с растаявшими остатками мороженого, в котором медленно умирал забытый корнишон. Другими словами - Арсений был в раю. И даже чужие угловатые колени и тощие бёдра, на которых лежать было совсем не так удобно, как то обещали романы, компенсировались чудесным чувством юмора Антона и его щедрым на восторг лицом. Они действительно смотрели фильм, но Арсений и под дулом пистолета не вспомнил бы даже названия - он практически неотрывно смотрел на Антона ровно с того момента, как ему разрешили устроиться затылком на чужих бёдрах. И если сначала Арсений напряжённо всматривался в лицо Антона, выискивая доказательства жестокого обмана, то по мере того, как капали минуты, а доказательства всё не проявляли себя, фокус его внимания сместился на совершенно одуванчиковую копну русых кудрей, слегка вздёрнутый кончик носа и широкую улыбку с чуть кривоватым рядом мелких зубов. Антон всегда так улыбался - совершенно не стесняясь; а если смеялся - то искренне сыпался, распахнув рот до каких-то нереальных размеров и неизменно хватаясь за находившегося рядом человека. Сегодня рядом был Арсений. Арсений был в раю. – Почему мы раньше не общались? – вздохнул он, тщетно пытаясь устроиться удобнее на чужих коленях, и собирался было вернуться к созерцанию чужого подбородка, когда чуть не подавился очередным вздохом. Антон оторвался от разглядывания какого-то, кажется, упыря на экране и вместо этого смотрел Арсению в глаза с лёгкой улыбкой на губах и такой топящей нежностью во взгляде, что Арсению захотелось совершенно нелогично захныкать и спрятаться в складках чужого насквозь пропахшего барбарисом худи (не давали так поступить гордость и недостаточный контроль над течным телом; может, в следующий раз). – А я хотел, знаешь, – тихо ответил Антон. Он продолжал неспешно перебирать волосы Арсения, и только лёгкие нотки корицы в его запахе выдавали волнение. – Я как к вам пришёл, так сразу тебя и заметил. Яркий такой, вечно болтал с кем-то, бегал туда-сюда. Мне всегда такие нравились, я и сам такой, – Арсений согласно фыркнул, ластясь к чужой ладони. – Но, это. Без обид, но я тогда принял тебя, знаешь, за типичную омегу, – он смущённо почесал нос, а кончики его ушей стыдливо вспыхнули. – Не в смысле, что вы какие-то все одинаковые или ведёте себя как-то «не так», – Антон даже специально пальцы от Арсения оторвал, чтобы нарисовать в воздухе кавычки, но тут же вернул ладонь обратно в волосы, не перебирая, а, скорее, мягко поглаживая. – А просто, ну. Как омеги. Которые, ну, каждому дарят кусочек внимания, но всегда знают, кто какой части заслуживает. Ты меня понимаешь? В твоём окружении было так много альф, что быть очередным не захотелось. – Ты офигел? Я староста класса, вообще-то, и по самодеятельности обязан… – Тиш-тиш, – Антон успокаивающе скользнул подушечками пальцев по шее воинственно вскинувшегося Арсения, слегка сжал плечо и оставил ладонь даже сквозь футболку обжигать жаром ключицу. – Я ни на что не намекаю. Я просто как данность принял мысль о том, что ты, видимо, чудно пахнешь и умеешь этим пользоваться, – он пожал плечами, как-то грустно улыбнувшись в никуда. – Это потом я узнал, что ты на блокаторах. Но момент был уже упущен. Арсений медленно моргнул. – А как узнал? Без обоняния-то. Антон хохотнул, снова почесав многострадальный нос. – Сборная гимназии по волейболу должна зваться сборной альф по сплетням, – нехотя пробурчал он, виновато улыбнувшись. – Только об омегах и болтают. Носом и… ну, не верхней головой думают, хотя винить их не получается, – Арсений закатил глаза, но согласно кивнул. – Вот и Белый тогда сказал, что, ну. Вот щас вспоминаю и понимаю, что звучит по-ублюдски, – Антон поморщился, – но если примерно-дословно, то он из всех омег гимназии только тебя и уважает, потому что, эм. «Ну хоть на кого-то из этих увлажнителей воздуха не встаёт». Арсений презрительно поморщился на «увлажнитель воздуха», но Антону было так явно неловко, что он с лёгким сердцем пропустил слова мимо. К Белому он никогда симпатии не испытывал; видимо, и не суждено было. – А потом? Почему не подошёл? – Арсений осторожно переложил руку Антона с ключицы к себе на грудь, сплетая их пальцы в некрепкий замок. – Да там ситуация такая глупая вышла, – жар с ушей медленно перебрался Антону на щёки, но он продолжал упрямо смотреть Арсению в глаза. – Мы тогда задумались, а чё ты на блокаторах? Типа, все остальные только и делают, что свой запах усиливают, а ты прячешь. А потом стали замечать, что ты везде с Матвиенычем таскаешься, – Антон пожал плечами, – и решили, что, может, вы вместе? И, типа, такой у него обычай культурный? Прятать свою пару от носов чужих альф. Арсений фыркнул раз, второй, а затем рассмеялся так заливисто, что аж пополам сложился прямо у Антона на коленях; от резкой перемены позы пробка сместилась, превратив смех в неожиданно звонкий стон, и Антон больше не был единственным багровым подростком в доме. – Сергей по-русски русский россиянин, просто выглядит... так. Природа с генами те ещё сучки, – максимально беззаботно отозвался Арсений. – И он сугубо по девочкам. Не знаю, зачем тебе эта информация, но у меня об отношениях с ним и мысли не было. Как и у него - со мной. – Да мы потом увидели, как он окучивал Янку из 10 «В», – отмахнулся Антон, – и, знаешь, мы тогда с пацанами настолько некультурно охерели, что за тебя ебало ему бить собирались. Арсений шокировано распахнул рот и больно тыкнул Антона под рёбра. – Нихуя себе инициатива, идите на хуй, – воскликнул он. – Сами придумали, сами обиделись, тоже мне, альфы. Антон машинально потёр обиженный бок, но улыбнулся широко и искренне. – Не, я с ним как в команду КВН попал, так вопрос отвалился сам, – покачал он головой. – Остальные как-то забили на твой запах, а я пытался с тобой наладить контакт, так сказать, но ты не особо на него шёл, – Арсений тяжело вздохнул, но Антон его спешно перебил: – И я тебя не виню, и никаких объяснений мне не надо, ну, не хотел общаться - твоё право, твоё решение, я и со стороны слюни пускал довольно успешно, знаешь ли. Арсений широко улыбнулся, спуская замок из их рук с груди к себе на живот: ещё не хватало, чтобы Антон почувствовал его нервно барабанящее сердце. – Ты ради меня сменил парфюм, – протянул он практически издевательски, не переставая гладить острые костяшки чужих пальцев. – Самое романтичное, что для меня делали, – Арсений игриво подмигнул забавно запыхтевшему Антону, а затем тяжело вздохнул. – Правда, новый тебе так подходит, что я его даже разобрать не могу, – он поднёс запястье Антона, где концентрировался тёплый запах, к носу, вдыхая определённо знакомые, но вместе с тем неуловимо ускользающие нотки. – Апельсин точно, а что ещё? Улыбка Антона сделалась ещё мягче и пустила те самые очаровательные лучики в уголках его глаз, от которых Арсению хотелось пищать в два раза сильнее. – Мама сказала, что имбирь, – он едва ощутимо мазнул большим пальцем по скуле Арсения, шумно выдохнув. – И ветивер, вроде. Хотя я понятия не имею, что это такое. – Что-то вкусное, – Арсений знал, конечно, что это такое, но именно сейчас душнить почему-то не хотелось. – А почему ты раньше этим парфюмом не пользовался? – Опять же, мама. Говорит, аромат мне подходит, но он слишком "восточный", а она такое не любит. Кроме неё радовать было некого, так что, – Антон пожал плечами, а затем тихо рассмеялся, качая головой. – Я даже не могу себе представить, что означает «восточный запах». Как на турецком базаре? – заметив закатанные глаза Арсения, Антон рассмеялся снова. – Прости, я безнадёжен. Арсений шумно сглотнул, задумчиво пожевав губу. – А эта… штука с носом, это как… – он замялся, заёрзав на диване. – Ну, считается… особенным состоянием? Антон непонятливо моргнул, а затем привычно отправил брови в полёт к чёлке. – А, типа инвалидности? – Арсений стыдливо кивнул. – Не. Это ж не вынуждает жизнь как-то адаптировать, приспосабливаться там, язык специальный учить, типа, или ремонт в квартире делать особый, – Антон смущённо отвёл взгляд, слегка нахмурившись. – Просто как альфа я, ну. Как будто неполноценный? Я хз, как объяснить. Всё работает, ничего особо жить не мешает, только обоняния нет, но как узнаёт кто, так всё, пиздец, так ахают-охают, что хоть в могилку ложись и голову пепелом посыпай. Он забухтел что-то ещё, про «зато в раздевалке сознание не теряю» и «подумаешь, разок у нас конфорка потухла, ну газ и газ, я ж не чувствую, а соседи пересрались», краснел, бледнел, щёлкал пальцами нервно, задумавшись о своей судьбинушке, но Арсений с каждым словом расслаблялся всё сильнее и улыбался шире: такую ересь просто невозможно было придумать, а, значит, возможно - только возможно - Антон был идеальным вариантом для кого-то вроде Арсения. Он восторженно рассмеялся - видимо, совсем не в тему, потому что Антон мгновенно надулся - и тут же притянул чужую ладонь к лицу, порывисто чмокая костяшки и наблюдая, как быстро надутые губы растягиваются в совершенно нищенской улыбке. Арсений был практически уверен, что у него самого точно такая же. Момент прервал рингтон Антона, бьющий Арсению прямо по чувству прекрасного густым битом какого-то галимого кальянного репа. – Да, мамуль. «Тоша, ты где опять есть?». Антон так обречённо вздохнул, что Арсению стало его жаль: тон его родительницы был ему жутко знаком. – Я скоро вернусь, ма. «Что значит «скоро»? Сейчас же домой! Вместо тебя кто к экзаменам будет готовиться? Лоб здоровый - мозгов как у картошки, даром что альфа», – в её голосе не было зла, одно ворчливое недовольство уставшего от нервов родителя. Арсений такое слышал три дня в неделю. – Да чё вы все меня с картошкой сравниваете, – пробурчал Антон, пряча от смеющегося Арсения смущённый взгляд. ««Мы» - это королевское Мы? Мы, Николай Второй? Ты с кем там?». – Ма, я у Арсения, – вздохнул Антон, порывисто сжав чужие пальцы, как будто сам до конца не верил, что это было правдой. На том конце трубки перестали греметь посудой так резко, что Арсений подумал - связь прервалась. «А, ну так бы и сказал сразу, что с мальчиком своим, – смущённо, но явно довольно проговорила женщина, а Арсений всерьёз заволновался за Антона - так резко краснеть было наверняка опасно для здоровья сердца. – Но домой всё равно иди, скоро Вика приедет. Жду», – и отключилась. – Пожалуйста, ни слова, – прошептал Антон; у него даже ладонь от стыда взмокла, и Арсения, пожалуй, впервые в жизни это не бесило. – «С мальчиком своим»? – лимит на деликатность был исчерпан. Антон с глухим стоном спрятал багровое лицо в ладонях. Арсений был в восторге. – Ты рассказал про меня маме? – Ну надо же мне было объяснить свой резко проснувшийся интерес к запахам, мама же всё надеется, что я волшебным образом "нормальным" стану, – он вздохнул, решительно убрав ладони от лица. – Она себе там нафантазировала уже, прости, ты этого не должен был слышать. Хотя я… Антон замялся, криво улыбнувшись и отведя взгляд. – Ты… что? – Арсений ещё успеет удивиться, что вся эта ситуация не приносила лично ему никакой неловкости. Сейчас было не до этого. – Я… хотел бы вас познакомить, – тяжело вздохнул Антон, как-то отчаянно почесав ногтём бровь. – Ты бы ей наверняка понравился. Уже нравишься, так-то. – С родителями вторую половину обычно знакомят, – Антон очень красноречиво на него посмотрел, но Арсений ничего не мог с собой поделать - да и не хотел, если честно, и раз Антон действительно на что-то надеялся, то ему стоило начинать привыкать к его природной сучности. – Именно этого я бы и хотел, – тихо ответил Антон, снова улыбаясь. Он успел уже успокоиться и расслабиться, зато пришла очередь Арсения чувствовать, как по спине ползёт жар. – Ну… – Арсений замялся, враз растеряв всю браваду. Ему сейчас предложили встречаться? Или нет? А он хотел? Он вообще умеет? Он же никогда ни с кем не встречался. И что теперь говорить? Как быть? В голове очень не вовремя всплыл мем про «куда я жжмал». С кем поведёшься, однако. – Познакомить нас в любом случае стоит, ты меня на выпускной ведёшь, как-никак, – и прежде, чем глубоко шокированный Антон успел как-то на это среагировать, Арсений вскочил с дивана, дёрнув за собой Антона и настойчиво толкая в сторону коридора. – А теперь кыш отсюда, тебя дома ждут. Вика скоро приедет, сам слышал. – Старшая сестра, бета, впервые в Питере, – улыбаясь ярче солнца отчитался Антон, с каждым шагом оборачиваясь на Арсения и оттого спотыкаясь обо всё подряд. – С ней тоже познакомишь, – важно закивал Арсений, зачем-то внимательно следя за тем, как Антон шнурует кроссовки: он явно был счастлив, даже на корточках нелепо дрыгался, как будто пританцовывал, и Арсений бы не удивился, если от неуёмной энергии он запрыгал бы на месте, как только распрямится. От этой мысли отчего-то защемило сердце и защипало в глазах, а Арсений даже для себя неожиданно выдавил: – Можно тебя обнять? Антон, благослови господь его грешную душу, засветился ещё ярче, поджигая кислород в доме искристым барбарисом. – А тебя? – спросил он в ответ, приглашающе раскинув руки в стороны. – Лоб здоровый - мозгов как у картошки, – тщетно пытаясь подавить рвущееся наружу счастье, процитировал Арсений, несмело ступая в чужое пространство и обхватывая Антона за талию, тут же прижимаясь щекой к плечу. – Даром что альфа? – тихо куда-то в макушку и так нежно, что хотелось уже не пищать, а верещать. «Даром что мой», – пронеслась шальная мысль в голове, вызывая мощнейшую волну какого-то удушающего восторга. – Иди уже, – улыбнулся он в чужую шею, так и не расцепив рук. – Я тебе завтра позвоню? – получив согласное «Угу», Антон довольно вздохнул и отстранился. – Тогда до завтра, Арсюш. Арсений даже не вспомнил возмутиться коверканию его имени. Сейчас для этого в его сердце решительно не хватало места.

***

– Открывай, жопа сахарная, у меня руки заняты! – от самой калитки проорал Сергей и вскоре требовательно забарабанил в дверь ногой. Арсений закатил глаза - с такими обращениями немудрено, что их приняли за пару - и улыбнулся, плотнее кутаясь в кардиган: течка закончилась ещё утром, и, если оставить дом проветриваться через все входы и выходы, то мама вернётся с работы в пригодное для комфортной жизни жилище. Мерзляк Арсений был от этого не в восторге, но маму он ценил выше своего комфорта. Сергея практически полностью закрывали объёмные бумажные пакеты из КФС, а он неведомым образом ещё и удерживал на ладони явно горячие коробки с пиццей; и это не считая школьной сумки через плечо. Всегда идеально прилизанный хвост сейчас растрепался, и это, видимо, бесило Сергея больше всего. – Держи, – вместо приветствия спихнув коробки с пакетами Арсению, он спешно стянул кроссовки и бросил почтальонку на трюмо у входа в зал. – День - пиздень, просто жесть. – Отвратительное и унизительное слово, Матвиенко, – пожурил его Арсений, предвкушающе жмурясь от запаха нагревшихся ананасов. У него день явно налаживался. – Что случилось? – Да историк как с цепи сорвался, – Сергей, успевший растечься по дивану, скривил такую морду лица, что Арсений прыснул в ладонь. – У меня от этих имён и дат и так мозги кипят, а он давай меня по важным махачам таскать. И я, знаешь, – он благодарно кивнул на протянутые ему шерстяные носки, – помню, что поле было какое-то птичье, а какое - ну хоть убей. – Куликово, что ли? – Арсений удивлённо улыбнулся, по-турецки садясь прямо на ковёр. – А ты что написал? – Кукушкино, – пробурчал Сергей, показывая заржавшему Арсению некультурную комбинацию из двух пальцев. – Он так орал, я думал, слюной захлебнётся и к экзамену не допустит. Сказал, что будет звать меня Косичка, чтобы такое благородное имя не осквернять, – он закатил глаза и махнул рукой. – Да и хрен бы с ним. Карту с утра дома забыл! Пришлось заказ через кассу делать, так эти, – Сергей возмущённо потряс бумажным пакетом, – пытались меня со сдачей наебать. Ещё и репа как через жопу, Шастун твой совсем блаженным каким-то стал, лыбится в никуда, слова забывает, по шесть раз каждую сценку из-за него гоняли, как выступать будем - ума не приложу. Он бурчал, увлечённо копаясь в куче мелких, пахнущих жиром коробочек, а затем медленно перевёл взгляд на Арсения, который ещё на словах «твой Шастун» провалил квест «не поплыть перед другом». – Ты молчишь, – явно что-то подозревая, протянул Сергей. Это был не вопрос, и Арсений как можно меланхоличнее пожал плечами, делая вид, что очень занят пиццей. – Тебя же обычно переёбывает от одной его фамилии. «Да и сейчас переёбывает, просто немного по другой причине», – мысленно хихикнул Арсений. Почему он вдруг занервничал и продолжал молчать, сам не понимал - он вроде как позвал друга именно с целью обсудить всё происходящее и попросить совета у «разбирающегося человека», но теперь говорить отчего-то было неловко и даже в какой-то мере тревожно. Всё же одно дело - это понять и принять абстрактную ориентацию своего товарища, по-дружески над ним подтрунивая и называя «Сенькой Впоповым, знаменитым питерским геем», и совсем другое - узнать, что у него кто-то появился, и притом осознавать, что сам с этим кем-то шутил и прыгал по сцене, отмечал победы и неудачи, зависал после уроков и обсуждал девчат. Арсений на мгновение зажмурился, глубоко вдохнув. Ну, что могло произойти? Не станет же Сергей прекращать из-за этого дружбу, это было бы совсем не в его стиле. Ударит? Точно нет, - Сергей только выглядел агрессивным и слегка неадекватным; девочкам нравились «опасные парни». Хотя как сочетались опасность и КВН, Арсений не знал. Да, ничего страшнее лекции о том, что Антон ему не пара и всё это было плохой идеей, ему не грозило, и Арсений уже было открыл рот, чтобы всё объяснить, но вместо этого звонко вскрикнул, когда ему прямо в лоб прилетело наггетсом. – Это из-за тебя, – шокировано протянул Сергей, а затем драматично вскинул руки, подпрыгнув на диване. – Ну конечно, из-за тебя, нищенки вы сраные, только и делали, что слюнями капали оба. Попов, ну мать твою… обнимать, – он снова воинственно запустил руку в коробку, и Арсений машинально прикрыл лицо ладонями. Что вообще происходит? – Признавайся - сосались уже? Чего?.. – Чего? – шокированно озвучил свои мысли Арсений, опустив руки. – Да ну фу, прекрати! – застонал он, когда наггетс прилетел ему в щёку. – Нет, мы не целовались, что это вообще за вопрос такой? – И не вздумай! – Сергей пригрозил ему очередным наггетсом, но закинул его уже в свой рот. – Вы ж если пососётесь, то Антоха совсем связь со спутником потеряет, и всё, и жопа. А нам нельзя, у нас кубок города в апреле. Давай по красоте сделаешь: стоим мы с наградой, и вы рядышком друг другу в дёсны вгрызаетесь? Романтика, хули. – Да откуда у тебя эти выражения отвратительные, – проворчал Арсений, рассеянно водя салфеткой по жирному следу на щеке и отчаянно краснея. – Я… ты не против? Сергей аж жевать перестал. – В смысле? Я тут вообще каким боком? Арсений нервно заломил руки, пожав плечами и опустив взгляд в ковёр. – Арс, тут главное, чтобы тебе - ну, вам - по кайфу было. Я ж друг. Моё дело малое - поддерживать и в горе, и в радости, – Сергей многозначительно затих. – Тебе же, ну. По кайфу? Арсений медленно кивнул. Посидел. Пожал плечами. Сергей тяжело вздохнул. – Ну и какую сову ты натягиваешь на свой прекрасный глобус в этот раз? Арсений притянул колени к груди, обхватив их руками. – Я не знаю, как должно быть, – неуверенно начал он, пытаясь облачить свои тревоги в слова. – Мне с ним… спокойно. Ровно. Нет дискомфорта - никакого, представляешь? Только безопасность, и я… – Арсений вздохнул, уткнувшись лбом в колени. У него со словарным запасом было всё лучше, чем просто хорошо. Почему сейчас слова его покинули? – Может, я чувствую что-то… не то, что Антон? Или не так. Недостаточно или, напротив, слишком много. Я никогда не влюблялся, никогда ни с кем не встречался. Ты вообще представляешь, каково встречаться с таким, как я? – Нет, – спокойно ответил Сергей. – Таких больше нет, а я за другую команду играю. – Ты речи эти сладкие тёлкам своим оставь, – ощерился Арсений. Несерьёзность друга его порой сильно раздражала. – Во-первых, Арсений Сергеевич, фу. Что ещё за «тёлки»? – Арсений пристыжено отвёл взгляд. – Во-вторых, придурок ты, Арс. Я к тому, что никто, блин, не знает, кто, как и сколько чувствует. У всех по-разному, абсолютно у всех. И хрен с ним, – Сергей снова зашуршал пакетом. – То, что ты чувствуешь что-то в принципе, уже показатель. О безразличных ты не думаешь днями напролёт. Не думаешь в принципе, – в его руках зашипела, выпуская газ, банка энергетика. Арсения почти также быстро покидали силы. – Как мы будем объяснять мои блокаторы? В смысле, это уже чудо, что его не беспокоит мой запах, но… – Погоди, как это «не беспокоит»? Я ж сам чуть глаза в тот раз не выплюнул. Арсений поморщился: Сергей за словами в карман не лез, конечно. – Это не мой секрет. Спроси Антона сам, может, расскажет. – Окей, – Сергей снова пожал плечами; вот так с ним всё было просто. – А с чего вам вообще кому-то что-то объяснять, я всё понять не могу? Арсений открыл рот. Закрыл. Завис. Нахмурился. Открыл снова, но слова не шли: у него в голове вихрем проносилась вереница незнакомых лиц и обрывков воображаемых ситуаций, где вопрос их личной жизни вставал ребром, но ничего даже относительно конкретного. – Ну я так и понял, – кивнул Сергей сам себе, – что ты сам придумал себе там чего-то и сам же загнался. А надо плыть по течению. Как говно по весенней речке, – он неприлично заржал, откинувшись на спинку. – Ты понял? Потому что ты пахнешь… – Да-да, спасибо, что напомнил, очень уместно, – поморщился Арсений, чувствуя, как стыдливо вспыхивают уши. – Кстати, сейчас тут слегонца отдаёт высохшей морской тиной, – протянул Сергей. – Наверное, это твой запах счастливого омеги, – Арсений застенчиво улыбнулся уголками губ. – Поделишься? Арсений машинально пригладил чёлку, бросив взгляд на разложенные прямо на полу куски будущей жилетки: он кроил, смётывал и шил их всё свободное время с тех самых пор, как Антон принёс судьбоносные выкройки. Дело идёт споро, когда параллельно ты без умолку болтаешь по телефону с тем, с кем совершенно по-идиотски не можешь решить, кто положит трубку первым. – Давай в другой раз, – тихо попросил Арсений и, получив флегматичный кивок, тяжело вздохнул. – А как дети появятся, нам что делать? На родителей их спихивать каждый раз? Сергей, в этот знаменательный момент решивший хлебнуть энергетика, подавился и одним чудом не выплюнул всё на диван. – Ты охуел? Какие, в жопу, дети? – прохрипел он, прокашлявшись. – Арс. Вам семнадцать лет, вы ещё не целовались даже. Он будущий менеджер среднего звена, а ты, разумеется, жутко успешный дизайнер, но ещё впереди экзамены, универ, да, блин, вся жизнь, вот в натуре. У тебя таких Антонов, может, ещё двадцать штук будет, чё сейчас об этом думать? – Сергей красноречиво выгнул бровь и покачал головой. – Бля, Арс. Дети, серьёзно? – Я всегда мечтал о семье, Серёж, – на грани слышимости прошептал Арс, до побелевших костяшек сжав колени и усиленно смаргивая непонятно откуда взявшиеся слёзы. – Ага, я знаю, – уверенно кивнул Сергей, – оттого сейчас сижу и понять не могу, чего ты так упрямо хочешь свой шанс проебать? – они оба замолчали, и тишину гостиной нарушали только тихие всхлипы Арсения. – Хочешь знать, что я думаю? – Хочу, – уже громче, но всё равно на вкус Арсения - позорно слезливо. – Не попробуешь - не попробуешь, – гордо выдав порцию мудрости, Сергей ободряюще хлопнул его по плечу и, забрав лежавшие возле Арсения остатки пиццы, вернулся на диван. – А детей, так уж и быть, можете на меня спихивать. Потяну, так и быть, пяток дней в месяц. Я, конечно, девчат разбалую, но придётся вам с этим смириться, – у Арсения от этих слов ещё сильнее намокли глаза. – Малая плата за возможность сладко протрахаться неделю. – С чего ты решил, что девчат? – прошептал Арсений, выбрав проигнорировать всё остальное. – Ну а кто ещё у такого пиздострадальца, как ты, может быть, – неприлично заржал тот. – Сергей! – Да-да, унизительно и отвратительно, – хохотнул он. – Зато честно. Арсений с этим поспорить не мог. Они помолчали ещё немного: Арс старался не думать, а Сергей просто ждал. – Ты, – начал было Арсений, но голос дал позорного петуха, и пришлось прочистить горло перед тем, как продолжить: – ты говорил, что мы с Антоном, ну. Слюни пускали, вроде? Это… сильно заметно? – он отрешённо дёрнул ворс ковра. – Что он мне нравится? – О-о-о, нет, – Сергей растянул губы в издевательской ухмылке, – нравилась мне Янка, которая с Выграновским гоняла, пока он к Егору не свалил, а ты по самые уши в этом говне барахтался и счастлив был, – он задумался. – Хотя это скорее Антон в твоё говно вляпался, учитывая… – Можешь, пожалуйста, прекратить шутить про мой запах. – Не-а. – Спасибо, – Арсений закатил глаза. – А… Антон? Он… тоже? – А у того все мысли буквально на лице, – отмахнулся Сергей, – там неоновая бегущая строка с твоим именем на лбу, даром что чёлка густая, а у тебя из нормально функционирующих глаз разве что шоколадный. Арсений против воли улыбнулся, снова запустив ладонь в густой ворс и привычно пропуская половину похабных слов мимо ушей. – Нищенка дурная, – с теплом в голосе и искренней улыбкой на губах протянул Сергей, допил энергетик и, решительно отставив пустую банку, вмиг принял серьёзный вид. – Так. Ну и? Арсений поднял на него взгляд, непонятливо заморгав. – М-м? – Ты о чём-то перетереть хотел же, вроде? Давай, я весь внимание. Арсений вздёрнул брови. Выразительно фыркнул. В момент, когда на лице Сергея отразилось понимание, пришла очередь Арсения неприлично ржать. – Блядь, Попов, только не говори, что я снова пёрся сюда из-за твоего вонючего Шаста? – Я молчу. – Хотя, конечно, из вас двоих воню… – Матвиенко, иди на хуй! – После Вас, мсье Граф! – Сергей со смехом увернулся от брошенного в него наггетса. – Прокладывайте дорогу!

Вместо эпилога. 10 лет спустя

– Так, лекарства все в рюкзаке - пожалуйста, не забудь дать их ей перед сном. – Иди в жопу. – Зубы чистить три минуты, проследи, чтобы она про ёршики не забыла, умоляю. – Иди в жопу. – Мы всегда на связи, – Арсений судорожно захлопал ладонями по карманам в поисках мобильного и успел испугаться, его не найдя. Проходивший мимо Антон сунул айфон ему в ладонь и коротко поцеловал в щёку, передавая рюкзак Сергею. Арсений лишь рассеянно кивнул; сейчас было не до нежностей. – Но если трубку вдруг не возьмёт даже Антон… – То, значит, он наконец-то пошёл в жопу! – Сергей сердито взмахнул руками, закатив глаза. – Как же ты меня заебал, курица-наседка. Пятый год одно и то же. – Вот свои появятся - поймёшь, – проворчал Арсений. Сергей красноречиво выгнул бровь, мол, мне всего двадцать семь, я сам ещё ребёнок. Ольга, его жена-альфа, была с ним в этом вопросе солидарна, но в Кире души не чаяла и баловала её даже пуще мужа. – Кира, солнце, ты собралась? Из спальни вылетел маленький ураган: многослойное платье, блестящие серьги - сама захотела проколоть ушки, - куча фенечек на руках: плести её научил Антон. Коротко остриженные чёрные волосы, как у Арсения, и тёплые зелёные глаза Антона; она взяла лучшее от отцов - двойную порцию шила в жопе и необоримую страсть к жизни, которая выливалась то в неуёмную тягу к знаниям, то в неописуемый творческий хаос. А запах унаследовала от бабушки Антона по линии отца - истинно альфачий коньяк; забирая их из роддома, Сергей имел неосторожность пошутить, что Кира пахнет клопами, чем вверг Арсения в затяжную трёхдневную истерику, когда он не просыхая рыдал на груди у ничего не понимающего, но бесконечно переживающего Антона. Сейчас же от неё поверх дубово-пряных нот тянуло дорогим горьким шоколадом - уже в предвкушении каникул у четы Матвиенко. Арсений присел на корточки перед дочерью, легко коснувшись её щеки. – Спать ложимся в девять, – он улыбнулся на недовольно закатанные глаза, – я проверю, – Арсений никогда не проверял. – Люблю тебя. Веди себя хорошо, хорошо? – Хорошо-хорошо, – послушно кивнула Кира, порывисто обняла колени Антона и отбежала к Сергею, хватая того за руку и нетерпеливо подпрыгивая. Ну ещё бы: у Сергея с Ольгой дома две овчарки, они постоянно устраивают походы в торговые центры и кино, а на заднем дворе стоят самые настоящие качели - специально для Киры. По крайней мере, Арсений был уверен, что они установлены ради неё (Сергей таинственно молчал), и он грустно улыбнулся, провожая дочь и лучшего друга - тоже, по сути, члена семьи - взглядом в окно: Арсений и рад был бы обеспечить своей малышке такое счастливое детство самостоятельно, но… Всему своё время. Течка началась ещё утром, но физический дискомфорт уступал переживаниям за Киру - чёрт его знает, в кого из них у неё был вечно заложен нос: лёгкая простуда посещала их дом стабильно каждую пару недель. – Не нужно было её отпускать, – вздохнул Арсений, – я бы мог ещё неделю на подавителях просидеть. Ляйсан сказала, что на этих можно. После появления Киры гормональный фон Арсения ожидаемо перестроился: запах, конечно, не изменился, но он больше не смердел на весь дом, и блокаторы с подавителями решено было сменить. Первый год Арсений вообще никого не подпускал к себе в течки, постоянно был с Кирой - но та горько плакала даже от вполне терпимого запаха, и, с трудом пройдя все стадии принятия, Арсений всё же согласился принять помощь Сергея. Антон осторожно обнял его за талию, прижавшись грудью к спине и зарывшись по-прежнему неработающим носом в волосы на затылке. – Всё будет хорошо, – Арсений кожей чувствовал его улыбку. – Не забывай, Ольга - врач, она быстрее нас её на ноги поставит. Арсений нахмурился. – Я и сам в состоянии позаботиться о нашей дочери. – Никто не сомневается, ни в тебе, ни во мне, ни в нас, – короткий поцелуй в холку, заставивший машинально поёжиться от нахлынувших мурашек, а затем Арсения отвернули от окна, побуждая посмотреть в глаза: они были вместе уже десять лет, но полный восхищения взгляд Антона совершенно не изменился со школьных времён. Сначала Арсений по этому поводу загонялся - не может ведь что-то быть таким незыблемым постоянным, верно? Они должны были привыкнуть друг к другу, чувства должны были выровняться и подутихнуть под прессом повседневности и быта; но обоняние, по-видимому, было не единственной особенностью Антона, и он продолжал смотреть с абсолютно тем же выражением, что и на выпускном - будто Арсений является величайшим чудом в его жизни, и он не может до конца поверить, что это чудо действительно выбрало его. – Ты лучший отец из всех возможных, – мягкий поцелуй в лоб, – но даже суперпапам и мегамужьям нужен отдых. Арсений устало улыбнулся, обнял Антона за талию и прижался щекой к его плечу, глубоко вдыхая любимый барбарис. Нужно будет всё же сходить в магазин за карамелью. – Арсюш? – М-м? – А, может, второго? И за противозачаточными. Арсений медленно отстранился от Антона, заглядывая в его спокойные, бесконечно нежные глаза. – Это ты вот так мне отдохнуть предлагаешь? – с чуть подрагивающей от нервов улыбкой выдавил он, но, не встретив юмора в ответ, тяжело вздохнул. Им выдался тяжёлый год: они только накопили на первоначальный взнос по ипотеке, Арсений изо всех сил старался раскрутить свою линию одежды, но дело шло туго, и Антону пришлось устроиться на вторую работу, чтобы их не выгнали на улицу. При этом Антона устраивало всё - он ни разу не упрекнул Арсения в «тунеядстве», только поддерживал, безусловно и полностью. Он даже уставшим после ночной смены курьером, неделю не бритым и щеголявшим мешками под глазами похлеще, чем у Арсения, источал только безопасность, заботу и железобетонную уверенность в том, что всё будет хорошо и они со всем справятся. Это, собственно, в своё время и убедило Арсения, что завести ребёнка, едва окончив университет и живя на съёмной квартире - не такая уж и хреновая идея. Их осуждали практически все, но они были счастливы - каждую минуту каждого дня вместе. – Антон, ты всерьёз считаешь, что сейчас подходящее для этого время? – закупленные оптом в позапрошлом году ткани уже окупились, конечно, но адекватной прибыли его бренд ещё не приносил. Арсений сильно сомневался, что они потянут ещё одного ребёнка. – А?.. Не, не прямо сейчас, – Антон лучезарно улыбнулся. – Может, через годик. Ляйсан же сказала тебе обследоваться, если ещё раз соберёмся, а рисковать тобой я не собираюсь, – он говорил тихо, размеренно и уверенно, совсем как мама Арсения в детстве, и нервная пружина понемногу слабела. – Ты просто подумай об этом, хорошо? Я приму любой твой ответ, просто… – он коротко вдохнул и умолк, отрешённо глядя на детскую площадку во дворе. Арсений тепло улыбнулся, прекрасно понимая мужа и без объяснений: когда ему только принесли Киру в первый день, он уже знал, что хочет ещё, но… Всему своё время. Он ласково поцеловал чужой (хотя какой он чужой? Самый что ни есть родной) подбородок. Уткнулся в шею, губами считывая ровный пульс. Они так простояли ещё несколько минут, когда Антон снова прервал комфортную тишину. – Арсюш? – М-м? – А как ты пахнешь? Арсений аж булькнул очередным вдохом, шокировано отшатнувшись и бешеными глазами уставившись на Антона. – Чего? Антон только виновато улыбнулся и пожал плечами. – Я ж как попросил тебя тогда в школе не говорить, так мы больше это и не обсуждали. Но ты, если чё, и сейчас можешь не говорить. Арсений продолжал на него шокированно пялить, совсем по-идиотски отвесив челюсть. – Ты на серьёзных щах мне говоришь, что не знаешь, чем пахнет твой муж? Антон чуть натянуто улыбнулся. – И наша дочь. И моя мама. А ещё цветы, свежий асфальт, пот, парфюмы, кошачьи ссаки, выпечка и говно, родной. Я не знаю, как пахнет что-либо. Арсений виновато закусил губу. Первые пять лет он периодически проёбывался, вкидывая что-то вроде «чувствуешь? Пионы зацвели!», «как вкусно пахнет мясом, да?», «понюхай, пожалуйста, не пропал ли суп» и даже «я с парфюмом не переборщил?», но Антон стоически всё терпел, всегда спокойно и миролюбиво напоминая, что он в душе за это не ебёт, а суп может только ртом попробовать - он с незавидным постоянством травился именно по этой причине: то кашу доест из ковшика, который Арсений уже залил моющим средством, то бактериологическое оружие в виде залежалой колбасы на работу принесёт и слопает за обедом. Сейчас Арсений уже привык; за запахами и едой следил исключительно он, но, видимо, шок накладывал свой отпечаток. – Ну… – он обречённо вздохнул, – говно пахнет мной, например. Антон удивлённо вскинул брови. – Чё? Арсений снова вздохнул: в своё время он отреагировал примерно так же. – Я пахну говном, Антон. Мой омежий запах - фекалии и тухлое сырое яйцо. Антон нахмурился, кривя губы. Арсений знал этот взгляд: Антон с детства выучил, что пахнуть потом - это естественно, но нехорошо, что цветочные запахи нравятся не всем, но считаются условно приятными, а тухлое яйцо и говно характеризуются как нечто отвратительное; но он всегда относился к чужим ярлыкам с большим скепсисом, хотя в этом плане приходилось верить людям на слово. Он молчал долго, и Арсений потихоньку начинал паниковать. Они были вместе целую декаду, прошли через очень многое, и Арсений, конечно, был уверен в Антоне и его чувствах на все двести процентов, но тревога всё равно точила когти о ранимое сердце. Наконец, Антон отмер и так звонко хлопнул себя по лбу, что Арсений вздрогнул. – Так вот почему ты тогда издевался, что мне якобы не розами пахло, – протянул Антон, явно радуясь разгаданному ребусу. Арсений осоловело моргнул. – Прошло больше десяти лет с того разговора. Любишь же ты всякое говно припомнить. Антон угрожающе наставил на него указательный палец. – Всё, что связано с тобой - не говно. Арсений с тихим смехом поймал его запястье, целуя подушечку пальца. – Кроме запаха. Антон звонко хохотнул. – Ты терпел все мои фекальные шутки, – сказал он с широкой улыбкой на губах, снова обняв Арсения и притянув к себе. – Я тебя люблю. Арсений коротко поцеловал уголок его губ, потеревшись своим носом-кнопкой о чужой острый, с очаровательной родинкой на самом кончике. – Я тебя тоже. – Для меня ты всё равно самый прекрасный цветок во вселенной. Арсений лучезарно улыбнулся, снова чмокая губы мужа. Закусил собственную. Наклонился к уху Антона, коротко куснув за мочку. – Пошли в спальню, – хриплым шёпотом, так, чтобы ладони на его боках рефлекторно сжались. – Розочку нужно удобрять. Антон громко фыркнул, а затем, уже утягиваемый в сторону двери, заржал. – Арсень, это было ужасно. – Говно подкат, да? – …а ты теперь не перестанешь на свой запах намекать? – Не-а. Живи теперь с этим. Антон улыбнулся, коротко притянув Арсения к себе и обняв его лицо ладонями. – С удовольствием.