Рождество по-неверморски.

      Инид готова была взвыть, и далеко не потому, что приближалась полная луна, и ее внутренний волк яростно хотел вырваться наружу после стольких лет вынужденного заточения по неизведанным причинам. Нет, причин было несколько, хотя все они сводились к одной большой «причине», благодаря которой Инид сейчас была не в своей комнате, попивая горячий шоколад вприкуску с имбирными печеньками, а на морозе, в два часа ночи, с чертовым бревном в руках. Технически, это была ёлка. Или кусок сосны. Или кусок любого другого дерева, Инид понятия не имела, к какому виду несчастной флоры относится данное дерево, спиленное пять минут назад в лесу за школой.       — Я ценю твою помощь, — вкрадчиво произнесла Уэнсдей, убирая складную пилу в специальный чехол. — Чтобы ты знала.       Смерив Уэнсдей тяжелым, как это самое бревно, взглядом, Инид на секунду задумалась, отчислят ли ее, если она пришибет свою соседку этим куском дерева, или же сразу запишут в герои-освободители и повесят ее портрет на стену. Увы, эта красочная мысль омрачалась осознанием, что тогда остальные члены этой ненормальной семейки повесят ее вместо пиньяты, дабы придать похоронам желаемый оттенок веселья.       — Еще раз, — вздохнула она вместо убийства. — Почему мы не могли купить елку? Или, я не знаю, попросить у учителей, или поставить пластиковую, или…       — Инид, — оборвала ее Уэнсдей, выставляя вперед указательный палец. — Это был наш с тобой уговор. Я соглашаюсь на рождественскую ёлку, но лишь при том условии, что добуду ее сама. И ты на этот уговор согласилась.       — Знаешь, я думала, что мы, ну, пойдем на ярмарку, выберем ее и ты купишь ее, как любой…       Инид замолчала, понимая, что хотела сказать, и насколько глупо это будет звучать, но уже поздно: Уэнсдей конечно уже все поняла.       — Как любой нормальный человек, ты хотела сказать. Удивительно, что за все те месяцы соседства со мной, в твоей голове все еще не отложился тот факт, что я никак не подхожу под твои определения «нормальности».       Она не звучала так, будто обиделась, но Инид все равно ощутила нужду извиниться.       — Прости, — произнесла она, получше перехватив спиленное дерево. К счастью, Уэнсдей не решила спилить что-то большое, а ограничилась полутораметровой макушкой. До верха она добралась сама, со складной пилой в зубах (Инид понимала, что в этом не было нужды, раз чехол был прикреплен к ее поясу, но признавала, что так все выглядело еще круче), сама же оттуда и слезла (все с той же пилой в зубах, только уже раскрытой). — Я рада, что ты позвала меня подстраховать тебя, на случай если ты будешь падать. По мне не скажешь, но я очень ловко ловлю вещи. Как и все оборотни.       Выражение лица Уэнсдей поменялось на «меня сейчас стошнит», и для кого-то вроде Инид это был далеко не сигнал «несите ведро». Скорее, сигнал «что-то ты не так сказала». Инид удивленно склонила голову, ожидая объяснений, но стоило Уэнсдей открыть рот, как выползший из ее рюкзака Вещь крепко схватил ее за плечо, а после, упав на снег и смешно отряхнувшись, начал активно жестикулировать. Инид, уже успевшая неплохо выучить язык жестов, ничего не понимала и решила, что скорее всего это был испанский. Или итальянский.       Через примерно минуту активных жестикуляций с обеих сторон, Вещь заполз в карман пальто к Инид и замер там, снова оставляя их наедине.       — Спасибо, Инид, — наконец-то произнесла Уэнсдей черно-белым тоном. — Что готова была меня спасать. Несмотря на то, что я умею лазать по гораздо более высоким деревьям, и мне совершенно не нужна страховка, я ценю твои порывы проявлять обо мне заботу, хотя я в ней не нуждаюсь в данный момент.       Инид закатила глаза, в очередной раз задумавшись о жестоком убийстве, и с удивлением поняла, что раньше такие мысли ей в голову никогда не приходили. Видимо, долговременное сожительство с Аддамс имело гораздо более заметные побочные эффекты.       Однако, это же самое долговременное сожительство влияло на обе стороны. Инид научилась понимать Уэнсдей и читать ее, пусть не как открытую книгу, а, скорее, как книгу на иностранном языке, написанную в доисторические времена, где половина страниц сожжено, а другая половина покрылась паутиной. И все же, в этой книге были картинки, а книги с картинками Инид любила больше всего.       — Ты позвала меня с собой, потому что тебе нужен был кто-то, кто дотащил бы эту махину до нашей с тобой комнаты, а просить мальчиков ты не хочешь по понятным причинам. А Вещь пытался сказать тебе что-то вроде «не смей говорить ей это, иначе не получишь свой подарок на рождество».       — Вообще-то, он сказал «иначе она закопает тебя тут в снегах», но я уверена, что ты бы так не сделала.       Уэнсдей была права. Инид бы ни за что так с ней не поступила.       — Если ты не поможешь мне нести ее, то все шарики на ней будут розовые, а все черные, которые ты попробуешь повесить, я буду красить своим лаком для ногтей оттенка «неоновый розовый».       — Я буду дежурить под ней с арбалетом, Инид. Предупреждаю.       Сказав это, Уэнсдей взяла елку за макушку и приподняла, помогая Инид устроить дерево в руках немного удобнее.       — Сделаешь мне горячий шоколад, и мы в расчете, Аддамс. А если добавишь к нему печеньку, то обещаю не трогать твоих тарантулов на прищепках.       — А что насчет игрушек в виде отрубленных пальцев? — Раздалось позади Инид спокойным холодным тоном.       — Добавь маршмелло и пообещай, что это будут бутафорские пальцы.       Уэнсдей не ответила, но Инид спиной ощутила ухмылку. Что-то подсказывало ей, что к маршмелло добавится еще и корица.       ***       Попивая горячий шоколад с маршмелло, корицей и имбирным печеньем, Инид показалось, что притащить елку в комнату в три часа ночи — не такая уж и плохая идея. У них бывали выходки куда хуже, а в этот раз хотя бы никто не умер и не покалечился.       Точнее, подумала Инид, когда елка была уже практически готова, лучше бы она тогда совершила смертоубийство. Уэнсдей слишком довольно ухмылялась, доставая из-под кровати коробочку с человеческими пальцами.       Совершенно точно не бутафорскими.