А фиг его знает я название ещё не выдумала

      Ирина Синькова, девочка лет 11, пробиралась сквозь сугробы в школу в морозное декабрьское утро. Небо было ясным, но темным как смоль, от северной полярной ночи. Тоненькими ножками она прокладывала путь через неприступные слои снега, попутно бурча под нос домашнюю по русскому. Вокруг неё темнел посёлок, пробуждённый, но лишенный света. А сзади лес, далекий и высокий, единственный кто разрывал которого железная дорога. Всё утопало в тишине и тьме утра. Только хруст снега разрывал их. Это Иринка упорно пробиралась к дороге, которая виднелась где-то очень близко. Дорога была проста — просто изъезженный снег от колёс больших вахтовых машин, которые часто отвозили её отца на очередную командировку. Отец… От частых командировок они совсем не виделись, даже сейчас, на приходящий новый год. Он был не просто отцом, не главой семейства и пополнителем семейного кошелька, а настоящим другом для Ирины. Тот, кто её выслушает. Он держал её за руку. Он её понимал… Но тут Ирина вступила на дорогу. Она ускорила шаг. Скоро начнётся линейка.

***

      Начальные классы выстроились в большом физкультурном зале, что был в два этажа. На стенах его висели плакаты «Учись Учиться!», «Сибирь — Адрес ударного труда и мужества советской молодежи!» и старательно вывешенная надпись: «С 45-летием Великой Победы». Октябрята дружно стояли, напротив директора и какого-то важного дядьки из леспромхоза, объявлял который о важности взращивания труда среди детей, что освоение нашего округа одно среди важнейших задач Советского Союза, но детям было не до этого. У кого мысли были о рогатке, сделанной из чудом найденной палки в сугробе, у кого о колбасе в холодильнике, прибережённой для праздника, у кого о подходящих полугодовых контрольных, а кто просто о скорой встрече с Новым Годом. Уроки только начинались. Скоро нас распустили, и все разбежались за своими учителями, за что чуть ли не получили от них самих же, за недисциплинированность при главе леспромхоза. А нам хоть бы хны, что возьмешь с детей.

***

— Хей! Иринка! — мы сидели уже в классе, когда этот Пашка дразняще подозвал меня. — Ну что ещё? — обиженно ответила я.       А тот ничего и не сказал, только язык высунул и с хохотом убежал с мальчишками от моей кислой мины. Опять подразнить да взбесить прибегает, ну вот когда-нибудь я уж точно ему задам!.. Меня опять кто-то подозвал. Я обернулась, но на этот раз это оказалась моя близка подруга, Маша. Она была почти как я, и роста, и возраста такого же, но на ней были очки, за которыми прятались светлые, голубые-голубые глаза. А по плечам легли серо-желтые косички. Сама девочка была тощая, как и многие другие. Но её размашистый взгляд, яркая улыбка скрывали довольно болезненный вид, тем более, когда она часто чахла от очередной простуды — Опять этот Пашка? — обиженно и возмущенно ответила за меня Маша. Да, она как никто другой знала, что я чувствую. — Не то слово! — вздыхающи ответила я. — Что взять с дурака… — пробурчала я уже в полголоса.       Маша, видимо, услышав, заулыбалась и подозвала: — А видишь, какую мне книгу родители привезли? — мы уже уселись за одной партой — Ох ты ж! Из Москвы прямо? — переспросила я. — А то! Тут и картинок полно!.. — Ого… О! тут же написано: «под-рост-кам стар-ше шест-над-ца-ти лет». Ты что, у брата своего взяла?.. — Да он даже не заметил! Но смотри какой тут юноша красивый, со шпагой… — она перелистнула — Ой, а тут он в крови лежит…       Мы переглянулись, и молча поняли, что не зря она назначалась брату. Но мы тут же продолжили «читать» — уж очень щекотала нас эта книга.

***

      Нервозное молчание, непривычное для кабинета юных октябрят. Скрип ручек по бумаге. Во всю писали контрольную по русскому языку. Несмотря на моё усердное учение предмета, давалось мне это с трудом и сочинения выходили у меня не очень, но хотя бы старательно. Правила как на зло вылетели из головы, и даже нас с Машкой рассадили, чтоб не перешептывались. Но, вгрызшись в ручку я усердно вспоминала, как пишется «шёрох» и «шопотом». А на следующей странице ждало нас сочинение… Сильнее кололо живот от волнения, рука стала влажной, а в голову влезали неприятные мысли о несдаче. Я сильнее взялась за ручку, старательнее писала слова, внимательнее читала задание. Но ничего не выходило. Я стала ещё больше стараться, продумывала каждый штрих, стала вспоминать каждое вызубренное мною правило. Ничего не приходило в голову. В глазах поплыло… Я… я должна сделать идеально. Кроме идеально, других выходов нет. Кажется, я позорюсь.       На листе бумаги показались влажные пятна. — Ч-чёрт… — от злости закрыла я лицо руками. …глуши, Глуши, ГЛУШИ! Что угодно, но только не слёзы.       …Я продолжила делать контрольную. — А-ах! Только сейчас вспомнила, что «предистория» пишется через «ы»! — вздыхала Машка, сидевшая со мной на скамейке неподалеку. А я уставилась в окно, у которого была приставлена эта скамейка. Так и болтали, не смотря в лицо друг другу. — Ага… — бурчала я. — Так ещё и Светка мне подсказывала: «через и пишется! через и!» Э-эх… — Эге… — А знаешь ещё что? Виталька напротив меня сидел и записку Вале передавал! С ответами чтоли, или любовное… О-ох… — Ого… — А потом их классная заметила! Забрала записку, читать начала, страшно представить как Вальке и Виталькой стыдно было… У-ух… — Угу… — А пойдём к Ритке? Она как раз одна сидит, с платочком возится… Ну пойдём, пойдём!       Я не охотно встала и направилась за Машкой. Ну и зачем ей эта Ритка? Сидит та спокойно, никого не трогает, а тут мы… У меня вообще-то горе горькое, а Маша этого не замечает! Или специально так делает, чтоб позлить?! — Здравствуйте… — робко поприветствовала нас Рита, девочка с веснушками на всё лицо и с темненькими косичками по плечам. Носила она как Маша очки, но одевалась всегда в начисто выглаженную одежду, маму видно радует. А Машка, наоборот, воротничок на плече, край рубашки из юбки торчит, бантик на перекос. Она, улыбаясь, расспрашивала Ритку о контрольной, о том, как поживает её кошка с котятами. Я сощурившись смотрела их милые говорки — совсем уж они мне кажутся простыми, и меня не поймут. Что за болтовня, что за обыденность!.. — Иринка, — скромно отвлекла меня Рита от раздумий — почему ты нахмурилась? Что-то случилось?.. — Чш-чш-чш! — не дала договорить ей Маша — Лучше её не спрашивай… — А то что?! — грозно оборвала её я — Я не маленькая! Не надо меня тут покрывать! — Но тебе же самой не хотелось… — слегка напугано от моей дерзости ответила она. Но она права, она будто прочитала мои мысли…       Но я ответила: — А тебя и не просили! — с неким отвращением посматривала я на них — Ирина, это уже не смешно, ты чего огрызаешься? — не шутя и порицая ответом спросила моя подруга. На такой жизнерадостной девочке, как она, страшно увидеть грозное и хмурое выражение лица. — Я? Смеюсь?! — разговор шёл куда-то не туда — Так ведь это вы здесь шутите! — но я не сдавала свои позиции — Такая контрольная была, я чуть не погибла, и вы не замечаете, как мне плохо?! — гордыня задавила меня — Да, да… да ну вас!       И я побежала. Побежала прочь от этих дурных. Да на что они мне сдались, раз не понимают чужую боль и горе?! Да почему же проницательная Маша меня не поняла?!.. Ноги сами меня несли, сбивая первоклашек и замечания учителей «Не бегать!». Я не поднимала головы, и всё бежала, бежала… И тут чья-то чуть не сбила меня с ног. — Ты чего по коридору несёшься? — низкий юношеский голос спросил меня. Я не отвечала. В горле язык застрял, а разум не находила слов. В глазах плыло и что-то острое впивалось мне в грудь… И мысли, о Маше, о контрольной, о отце…       Тут меня подняли, и я увидела высокого пионера лет 16-ти, а он моё заплаканное лицо. — О-ох… С тобой всё хорошо? — встревоженно вдруг замер он.

***

      Меня довели до уборной, где я, стоя у зеркала, смотрела в его отражение. Умытое лицо, негодующий, но остывший взгляд, опущенные реснички, поджатые губки. Но ничего не значащее выражение лица. Совсем пустое. — Как же так… — Мне стало жутко стыдно, за девочек, за своё поведение, за слёзы… Как же я, однако, слаба… Растрепавшиеся черные косы свисали с моих щек, прилипнув от воды к ним. Серые, совсем серые глаза. И опять, совсем пустое выражение лица. Будто я так ничего и не значу. Тут я зарылась глубоко в себя. Вновь испытала те чувства, которые окружали меня. Я, как-никак, часто тревожусь, что явно сказалось на моём поведении: очень мнительна, недоверчива, и также в радости наивна, будто сами эмоции влияют на меня, а не я на них. Из-за мнительности никому не доверяю, но всё равно прошу к себе внимания, даже от совершенно чужих. Часто говорю, что на слуху, а не что на сердце. А ведь Маша всегда совершенно права, но а я… А я даже этих слов ей не сказала. Наверное, она ненавидит меня. И ведь всё же… Я выпрямилась. Нет, всё же надо извиниться. Перемена поджимает, время зря тратить не надо. Вытерев с себя последние капли проточной воды, я шумно вышла из уборной и направилась к классу. А там уже все сидели за партами…