(Not)Secret Santa, hee-hee

— До меня дошли слухи… Голос верховного демона всех пробрал до костей. Даже Кокушибо как-то странно повёл плечом. — …что в прошлом году глава истребителей устроил среди своих Столпов нечто, именуемое Тайным Сантой. На несколько мгновений повисла зловещая тишина. Такое начало речи точно не могло сулить ничего хорошего. Особенно для Третьей Высшей Луны. Аказа перестал дышать, приготовившись стойко снести гнев господина. Ведь наверняка он именно из его мыслей узнал о событиях прошлого декабря. О чём ещё он мог узнать, страшно было предположить, но на всякий случай стоило перепрятать подаренный Столпом Пламени шарф. А пока Аказа пытался в кратчайшие сроки развить в себе навыки невидимости и слиться с мрачными красками Крепости, другие Луны избрали иную тактику реагирования, решив поддержать господина в его неприязни к врагу. — Звучит отвратительно, — поморщилась Даки. — Полное отсутствие вкуса, — проскрежетал вьющийся над своим горшком Гёкко. Острый взгляд красных глаз полоснул сначала по одному демону, потом по второму — оба тут же подавились собственными языками и скрючились, хватаясь за горло. — Я решил сделать то же самое, — под аккомпанемент сдавленных хрипов холодно возвестил Кибуцуджи, цепко всматриваясь в остальных Лун. Никому, однако, больше в голову не пришло хоть как-то комментировать происходящее. Никому, кроме, разумеется, Доумы. — Великолепная идея, Мудзан-сама! — воскликнул тот, шурхнув одним из своих вееров и обмахнувшись им. — Просто превосходная! А что надо делать? Высокий мужчина в костюме с иголочки оттолкнулся от края стола, на который опирался всё это время, держа руки сложенными на груди, и отошёл чуть в сторону. Стол был практически пуст — лишь в центре стояла чернильница, а рядом лежали кисточка для письма и небольшая стопка бумажных заготовок. — Сейчас каждый из вас по очереди подойдёт ко мне, напишет своё имя и желаемый подарок, а затем, — господин Мудзан снял с головы белоснежный убор, перевернул его, словно фокусник, и устроил рядом с письменным набором, — опустит своё пожелание в шляпу. После чего мы разберём бумажки и у нас будет месяц на выполнение доставшегося желания. Кокушибо, ты первый. Демон в фиолетовом хаори повиновался и невозмутимо прошествовал к столу. Стоило, однако, кисточке оказаться в его руках, как он замер, уставившись в клочок бумажки всеми своими шестью глазами. — В чём проблема? — недовольно поинтересовался Мудзан спустя непродолжительную паузу, за время которой кончик кисточки так и не окунулся в чернила. — Я не знаю, какое желание писать. Аказа впервые слышал, чтобы Первая Высшая Луна говорил таким тоном. Обычно спокойный, если не сказать безразличный, сейчас Кокушибо звучал напряжённо. — Да напиши уже что-нибудь, — махнул рукой Мудзан, и в его интонации тоже можно было расслышать совершенно несвойственные нотки. Голос его выдавал нетерпение. В голове не укладывалось. Неужели Кибуцуджи Мудзан настолько проникся праздничным духом? Неужели его пребывание маленьким мальчиком среди обычных людей настолько его смягчило? Аказа тут же мысленно прикусил язык. Очень опасные размышления. Не дай бог, господин услышит. Но господин был слишком занят тем, что подглядывал за Доумой, который размашисто выводил что-то на своей бумажке. И Аказа, быстро спохватившись, принялся усердно думать, чего же хочет он. Увы, единственное, что страстно желало сердце Третьей Высшей (и не только в канун Нового Года), было совсем не во власти господина Мудзана, поэтому, когда подошла его очередь, Аказа написал первое, что пришло ему в голову за столь короткий промежуток времени. — Что ж, замечательно, — подытожил верховный демон, когда все побывали у стола и теперь вновь стояли на своих местах в ожидании дальнейших указаний. — И так как я тоже участвую, то… Он оставил и так понятную всем мысль висеть в воздухе неозвученной. Повернувшись спиной к своим приспешникам и закрыв собой шляпу, мужчина склонился над столом и принялся возиться со своей бумажкой. Пользуясь случаем, Аказа оглядел остальных Лун. Те, в свою очередь, тоже не могли побороть любопытства и вертели головами, заинтересованно поглядывая друг на друга. Даже Кокушибо не удержался и скосил многочисленные глаза в сторону. Наконец, господин Мудзан обернулся к ним. В его руках — белая шляпа, из которой доносился загадочный шорох, пока демон перемешивал содержимое бледной ладонью; на лице его — абсолютно непроницаемое выражение, крайне странно сочетающееся с атмосферой праздника, которую господин пытался создать. А пытался ли? — Кто рассекретит имена и подарки, мгновенно лишится права участвовать, — предупредил Мудзан, начиная свой обход с Кокушибо. — И своей жизни тоже лишится. Да уж, не очень по-праздничному, зато действенно. И если взглянуть на ситуацию с другой стороны, то это даже здорово, что господин так заботился о том, чтобы всё прошло, как полагается. Здорово, что он вообще захотел устроить нечто подобное. Понятное дело, в обычное время такому всемогущему существу совсем не к лицу выражать симпатии. Даже к тем, кого он выбрал из всей огромной массы посредственных демонов и наградил знаком силы. А вот под Новый Год вроде как и повод есть, так что это не считается проявлением мягкотелости или слабости, верно? Что-то непривычно кольнуло в груди и, уютно поворочавшись, пригрелось у сердца. Аказа вдруг почувствовал, что… возможно, ему не так уж сильно осточертели за два века эти создания, что стояли с ним в одном ряду перед господином. Возможно, ему действительно было бы приятно сделать кому-то из них подарок. Но только не Доуме. Это всё, о чём мог думать Аказа, вытягивая сложенную вдвое бумажку из общего вороха. Только не Доума. Только бы не Доума. Третья Высшая развернул бумажку — и у него от сердца отлегло. А в следующую же секунду отмерло. Не Доума. В бумажке, которая ему попалась, чёрным по белому значилось:

Кибуцуджи Мудзан Голубая паучья лилия

***

Добрая половина декабря прошла для Аказы как в каком-то кошмарном тумане и была совсем не доброй, а самой что ни на есть злой. И не прошла — пролетела, не успел он и глазом моргнуть. Полная катастрофа. Хуже не придумаешь. Неужели это так работает карма, о которой вечно твердят буддисты? В прошлом году Аказа эгоистично вторгся в чужой праздник. В этом году этот же праздник медленно, но уверенно вёл его на плаху. С каждым днём приближалась неминуемая кончина. Что ещё, если не смерть, могло ожидать демона, который разочарует господина и не преподнесёт ему загаданный подарок к сроку? И какого чёрта карма вообще запустила этот свой бумеранг? Ведь прошедшим декабрём Аказа не сделал ничего плохого. О цугуко Кёджуро позаботился, сам ему подарок тоже сделал. И это не говоря о том, что он, верный своему обещанию, за прошедший год так откормил Канамэ, что тот в какой-то момент принёс в лапах письмо от Кёджуро с просьбой поумерить пыл — уж больно вóрона разнесло. Что за вселенская несправедливость? Как ему найти за несколько недель то, что никто не сумел отыскать за многие века? Кажется, к концу декабря Аказа прошёл все стадии эмоционального потрясения. Отрицание — когда в первые часы после собрания он то и дело выуживал из кармана скомканную бумажку и проверял, действительно ли там было написано то, что он увидел. Гнев — когда в первые дни он был готов обрушить свою ярость на всех: начиная от Убуяшики, которому взбрело в голову устроить это дурацкое мероприятие в прошлом году, и заканчивая господином Мудзаном, который плохо перемешал бумажки в шляпе. На себя Аказа конечно же тоже злился — за то, что не запрятал воспоминания о Тайном Санте достаточно глубоко, из-за чего господин всё увидел. И даже на Кёджуро его злости хватило. Вот согласился бы он демоном ещё у поезда стать, тогда бы не было всех этих сложностей и проблем! Жили бы они с ним вечно и счастливо, всё как в самых лучших сказках. Страшных для всех окружающих, но прекрасных для них двоих. Однако гнев — крайне изматывающее чувство, поэтому очень быстро на смену ему пришёл торг. Аказа загорелся идеей, что, если кто-то свыше ему так изощрённо мстит за прошлогоднее жульничество, то он сделает всё возможное, чтобы доказать этим высшим силам, что его, во-первых, так просто не сломить, он же не слабак какой-то и не размазня. И во-вторых, что он ничуточки ни о чём не жалеет. Не жалеет о том, что взял судьбу в свои руки и — в прямом и переносном смыслах — связался с Кёджуро. Так и сейчас он тоже собирался взять под контроль свою судьбу и сделать всё возможное, но подарить господину… если не саму лилию, что довольно проблематично было сделать зимой, то хотя бы информацию о том, где её отыскать в период цветения. Ведь если он постарается, из этого же обязательно должно что-то получиться? Увы. Садоводы, аптекари, хозяева цветочных лавок, врачи, случайные путники, которых Аказа встречал в дороге, — все качали головами. Горцы-охотники, фермеры в деревнях, рыбаки, усыпавшие морское побережье, — никто не слыхал о лилии. Ни когда Аказа спрашивал вежливо, ни когда обнажал свою истинную сущность и грозил кишки выпустить им и их орущим, забившимся в угол родственникам. Аказа искал в библиотеках, переворачивал книжные магазины, допытывался до учителей в школах, до монахов в монастырях и даже выкрал у какого-то коллекционера толстенный атлас по ботанике, в котором были собраны все цветы мира. Ничего. Всё без толку. Наверное, за всю свою жизнь Аказа не сделал для поиска лилии столько, сколько за этот неумолимо истекающий декабрь, однако никаких плодов это не принесло. Лишь сплошные разочарования и убитые нервы, которые никакая регенерация не могла восстановить. И тогда наступил черёд депрессии, плавно переходящей в принятие. До назначенной встречи в Крепости остался всего день, и огромный пузырь ужаса, который рос и ширился вокруг Аказы последние несколько дней, в один момент вдруг лопнул. Аказа остался наедине с неизбежностью. Его убьют. В таком состоянии его и нашёл Кёджуро. Хотя ещё бы он его не нашёл, когда демон сам пришёл в его дом и безвольной тушей развалился на холодном деревянном полу энгавы прямо напротив дверей, ведущих в спальню Столпа. Это была не первая их встреча за декабрь. Впрочем, все предыдущие и встречами-то назвать можно было с большой натяжкой. Кёджуро не успевал и слова молвить, как Аказа бросал что-то вроде «Не сейчас, я занят» и торопливо скрывался в ночи. Эх, лучше бы наплевал на лилию эту и насладился каждой минутой сражения с любимым противником. Однако сейчас Аказа слишком устал и был слишком подавлен, чтобы расстраиваться ещё и по поводу упущенных возможностей. — Ну, давай, поднимайся, что с тобой такое? — раздалось почти над самым ухом, когда Аказа так и не ответил на прозвучавшее приветствие. От Ренгоку исходило приятное, ни с чем не сравнимое тепло, и у Аказы совсем отбило желание шевелиться. Так бы и лежал до утра, пока этот тёплый и уютный человек его обнимает. Ладно, не обнимает, а пытается поднять, но Аказу и это устраивало. На лицо упало что-то мягкое и слегка колючее, вынуждая открыть глаза. Розовый шарф с тёмно-синими полосами. Сердце горько-сладко защемило. — Это последняя наша встреча, Кёджуро, — траурным тоном произнёс Аказа, всё-таки найдя в себе силы поднять руку и потрогать свой прошлогодний подарок. Чернильные пальцы пожамкали приятную на ощупь пряжу. — Больше мы с тобой никогда не увидимся. — Что? — Кёджуро мгновенно оцепенел и напрягся, забыв о своей цели поднять безвольного демона. — Почему? Мудзан что-то задумал? — Угу, — совершенно убито промычал Аказа и вздохнул. — Он решил тоже устроить Тайного Санту и мне… мне выпало его имя. Несколько секунд морозной тишины, и вот зимний вечер наполнился громким раскатистым смехом. Облако тепла исчезло вместе с Ренгоку, когда тот разогнул спину и выпрямился, откидываясь на пятки. Демон насупился. Не такой реакции он ожидал вообще-то! Столп должен был проникнуться его горем, крепко обнять и подхватить на руки, чтобы Аказа мог обвить его шею и грустно уткнуться носом в грудь. Затем Ренгоку бы отнёс его в свою спальню, где уложил бы на футон и остаток отведённого Аказе времени «успокаивал» его всеми возможными и невозможными способами. Разве не так принято проводить последнюю ночь вдвоём? — Не смешно, — фыркнув, пробурчал Аказа, садясь и глядя исподлобья на Ренгоку, у которого аж щёки порозовели. — Я не смог найти то, что господин загадал на Новый Год, и теперь он меня точно убьёт. — Аказа, — широко улыбнулся Кёджуро. — Это же просто невинная игра, её устраивают, чтобы наладить отношения, сплотить коллектив. И подарки в ней — это символы внимания и заботы. Он стянул с шеи шарф и принялся бережно его сворачивать, при этом глядя на подарок от демона с такой любовью, словно это было самое драгоценное, что у него имелось. Что-то дрогнуло внутри, и всё же Аказа покачал головой. Кёджуро что, забыл о ком шла речь? — Может, у вас всё так и было, — удручённо произнёс он. — Но у нас всё точно иначе. — Не нагнетай. Ты… — Кёджуро сложил шарф на своих коленях и прикрыл глаза, словно борясь с какими-то своими мыслями, а затем, чуть покачав головой, подался вперёд, взял Аказу за плечи и, глядя прямо ему в душу, заговорил. — Ты — Третья Высшая Луна, один из сильнейших и ценнейших демонов для Мудзана. Весь этот месяц ты так старательно пытался выполнить его пожелание, что я уже почти забыл, как ты выглядишь. Аказа открыл рот и возмущённо втянул воздух, но Ренгоку не дал ему и слова вставить. — Уже одно только это дорогого стоит и о многом говорит! Ты приложил усилия, проявил участие, сделал всё, что было в твоих силах, и… — И пришёл с пустыми руками, — закончил за него демон. — Что он попросил найти? Аказа поколебался, не уверенный, стоило ли раскрывать сокровенные желания господина тому, кто официально считался врагом. Но чем чёрт не шутит, вдруг у судьбы настолько изощрённое чувство юмора, что она распорядилась, чтобы хранителем ценных сведений о лилии был именно Столп Пламени? Или вовсе вручила заветный цветок ему в руки? — Голубую паучью лилию. Слышал о такой?

***

Если в день распределения имён предпраздничной атмосферой совершенно не пахло, то сегодня её не было и в помине. Они вновь очутились в том же помещении, в котором проходила жеребьёвка. Только на сей раз стол был совершенно пуст. Собравшиеся же в ожидании господина Кибуцуджи Луны хранили гробовое молчание. Никто не пытался разрядить напряжённую обстановку, никто не приставал к другим с разговорами и не бросал заинтересованные взгляды на подарки в руках некоторых из присутствующих. Наверное, опасались наказания, которое неминуемо бы их настигло, если бы кто-то невольно проболтался или иным способом случайно узнал покрытые тайной имена. Что ж, Аказа мог их понять. А вот они его — точно нет, ведь это на его долю выпала самая тяжёлая и страшная участь. И это он один имел все основания стоять с похоронным выражением. Они-то чего с такими лицами явились? Даки, прижимая к груди объёмный свёрток, то и дело нервно его стискивала, отчего шуршала пёстрая обёрточная бумага. Гёкко вообще из своего горшка не показывался. Хантенгу, съёжившийся за плоской прямоугольной коробкой в красной бумаге, била крупная дрожь и он то и дело икал. Доума переминался с ноги на ногу и хмуро изучал свои сандалии. А Кокушибо просто пялился в пространство перед собой, что было донельзя странным, ведь обычно пялился туда он только одной парой глаз, а не всеми тремя. Разлетевшийся по Крепости звук бивы заставил всех разом встрепенуться. У Аказы душа ушла в пятки, но сердце… в сердце его по-прежнему горело пламя, которое разжёг своей уверенностью Ренгоку прошедшей ночью. Разве что совсем немножечко дрогнуло при виде господина, выросшего словно из воздуха. — Рад вас всех снова видеть, — мужчина в неизменных чёрном пиджаке и белых брюках позволил благосклонной улыбке появиться на своих губах. Всего один крошечный жест — и Аказа едва ли не всем своим существом ощутил, как резко сбавился градус всеобщего напряжения. Возможно, Кёджуро был всё-таки прав. Возможно, Аказа слишком серьёзно воспринял это чисто символическое мероприятие. — Предлагаю не откладывать в долгий ящик и начать, — между тем, радушным тоном продолжил господин, примостившись на край стола и сложив сцепленные в замок руки на остром колене. Ещё один жест, который говорил о расслабленном и спокойном состоянии хозяина. — Начнём по нарастающей. Даки, прошу. Все взгляды устремились к Шестой. Та расправила плечи — пусть и без присущей ей горделивости, — и выступила вперёд. Но не остановилась через один-два шага, а проследовала дальше, пока не очутилась прямо напротив верховного демона. — Нам с братом выпала честь сделать подарок для вас, мой господин, — сладким голоском вымолвила она, отрывая шуршащий свёрток от своей груди и протягивая его Мудзану. Аказа удивлённо хлопнул ресницами. Он бы решил, что ослышался, потому что Даки, вопреки обыкновению, говорила негромко, но ведь подошла она именно к их хозяину и согнулась в уважительном поклоне она тоже перед ним. Ошибки быть не могло, Даки и Гютаро стали Сантой для Мудзана. Полосатая рука сунулась было в карман, чтобы в который раз перепроверить злосчастную бумажку. Вдруг это Аказа ошибся? Вдруг ему выпал кто-то другой? Но бумажку он уже давным-давно выбросил, чтобы лишний раз не мозолила глаза. Тем временем помещение наполнилось трескучим шуршанием разворачиваемой обёрточной бумаги — и вот в руки верховного демона перетекла атласная ткань. Белый, будто горный снег, хаори с узорами из голубых цветов. Паучьи лилии украшали широкие рукава и спину роскошного одеяния. Господин Кибуцуджи впился взглядом в подарок, и Аказа был готов поклясться, что в его красных глазах сверкнуло что-то недоброе. Однако когда он снова посмотрел на девушку, то был не менее спокоен, чем до этого. Разве что чуть менее благожелателен. Сухо поблагодарив Даки, он сложил хаори и устроил его на столе рядом с собой. Даки, впрочем, была счастлива. На своё место среди выстроившихся в ряд Лун она не шла, она буквально порхала, словно сбросила с плеч тяжёлый груз. — Гёкко, кого порадуешь сегодня ты? — выстукивая пальцами мерный ритм по краю стола, перевёл очередь верховный демон. — Вас, Мудзан-сама, — елейно отозвался Пятая Высшая, выбираясь из своего горшка во всей своей полноформенной уродливой красе. — Хм, как интересно получилось, — заметил Кибуцуджи, чуть приподнимая брови в изумлении. Изумление, однако, быстро сменилось холодом, стоило ему увидеть, как гигантские чешуйчатые лапы протягивают горшок, расписанный голубыми цветами. — Ясно, — прервал мужчина бахвальный поток речи Гёкко, который распинался о том, как сие произведение искусства определённо стало лучшим его творением и как он безмерно рад и счастлив, что именно господин теперь является обладателем этого горшка. — Дальше, Хантенгу. Чайный сервиз, появившийся из красной коробки, тоже был украшен голубыми паучьими лилиями и тоже предназначался верховному демону. Но к этому моменту это уже ни у кого удивления не вызвало. А вот что удивляло, так это железная выдержка господина, который никогда прежде не славился умением держать эмоции в узде. Глядя на каменную маску, в которую превратилось его бледное лицо, и видя, как всё сильнее и сильнее растёт негодование, плескавшееся в его красных глазах, Аказа был готов к тому, что несчастный Хантенгу получит чайным сервизом по своей рогатой голове. Более того, он надеялся на это. Совсем не хотелось становиться тем, на ком чаша терпения самого могущественного в мире существа переполнится. Но вот Хантенгу вернулся на своё место. Дрожащий, как осиновый лист, и глубоко несчастный, но целый и невредимый. Мудзан даже слова дурного ему не сказал. Он ему вообще никакого слова не сказал. И Аказа молил небеса, чтобы та же самая участь постигла и его самого, ведь теперь настал его черёд дарить подарок. — Мудзан-сама, — заговорил он, и все силы уходили на то, чтобы голос звучал твёрдо и почтительно, — желаю, чтобы в наступающем году вы непременно обрели всё, что вам нужно для счастья. И пусть этот… Он запнулся, когда его вспотевшая ладонь запуталась там, где запутаться было просто невозможно. За пазухой лилового жилета. Нащупав, наконец, нужное, он выудил на всеобщее обозрение небольшой букет оригами, сложенный из зелёных и синих листов. Кёджуро выпросил их у Сенджуро, который не горел желанием делиться с «Аказой-саном», но в конечном итоге удалось его уговорить. Они полночи складывали бумажные паучьи лилии. А Аказа теперь полгода должен будет мести полы в поместье Ренгоку. И тапки надевать, когда с улицы в дом заходит. — Пусть этот букет станет талисманом вам на удачу. Абсолютно мёртвый взгляд. Мёртвый взгляд, тонкая полоска вместо губ и зловещее молчание стали Третьей Высшей ответом. Аккуратно пристроив букет из бумажных цветов на чайный сервиз, что покоился на столе вместе с остальными подношениями, Аказа отвесил ещё один поклон и вернулся на своё место. Иллюзий о том, что господин рад любому подарку, не осталось ни у кого, однако Доума всё равно пытался, жизнерадостно рассказывая, сколько любви и молитв вложили адепты его Культа, пока составляли из сухой лапши портрет своего богоподобного кумира и голубой паучьей лилии в его руках. Демонстрация портрета из лапши, приклеенной на холст, стала той самой последней каплей. С гневным рычанием Мудзан слез с края стола, вновь оказываясь на ногах. Доума отшатнулся, его фальшивая улыбка дрогнула. — Кокушибо, — угрожающе проговорил верховный демон, чеканя каждый слог. — Если в этой коробке у тебя в руках не лилия… Окончание фразы так и не прозвучало, поэтому Первая Высшая Луна взял на себя смелость раскрыть содержимое своего подарка. — Шляпа. Красивая. Белая, как вы любите. Голубая лилия сбоку, — отрапортовал он. — Я сам вышил. Затишье перед бурей длилось всего мгновение. — Пошли. Все. Прочь. Вон!

***

— А что было потом? — Ренгоку перекатился на живот и подпёр подбородок согнутыми в локтях руками. Аказа взялся за край одеяла, которое сползло к обнажённой пояснице Столпа, и подтянул повыше, накрывая их обоих. — Потом я сразу же поспешил к тебе, как ты и просил, — довольно хмыкнул демон, наклоняясь к своему внимательному слушателю за поцелуем, которым он намеревался увлечь его на второй круг их сегодняшнего «обмена подарками». Шарфы — это, конечно, хорошо, но жаркая ночь наедине с тем, кого любишь, в разы лучше. — Нет, погоди, — Кёджуро подался в сторону, уворачиваясь, и серьёзно спросил. — А какой у тебя подарок? — Какой подарок? — не понял сбитый с толку Аказа. — От Мудзана, — Кёджуро нахмурился. — Ты сказал, что он тоже опустил бумажку в шляпу. Значит, он тоже участник и тоже должен был приготовить подарок. — Я жив, Кёджуро! Жив — и на том спасибо, — усмехнулся Аказа. Он старался звучать беззаботно, хотя рассуждения Кё зацепили несколько струн в его душе, отозвавшись малоприятной дисгармонией. Впрочем, вслушиваться в неё Аказе совершенно не хотелось. Не сейчас, когда тело наливала истома от недавней близости с любимым человеком; когда этот самый человек лежал рядом и так искренне ему улыбался, а в его горящих живым огнём глазах искрилось веселье; когда они делили одно одеяло, один футон и одно чувство на двоих. — Нет, погоди, — снова повторил Кё и опять увернулся от надвигающегося поцелуя, но на сей раз вовсе не затем, чтобы пристыдить прародителя всех демонов за эгоизм. Кёджуро потянулся к своей одежде, брошенной на полу. И пока он рылся в её складках в поисках чего-то, довольно растянувшийся на футоне Аказа наслаждался открывшимся его взору видом: перекатывающиеся мышцы спины, соблазнительная линия позвоночника, широкие плечи, на которые ниспадали поцелованные огнём кончики золотых волос, розовые и красные следы излишней несдержанности Аказы. — У меня для тебя тоже есть подарок сегодня, — прозвучавший прямо перед ним голос вернул зависшего в сладостных воспоминаниях демона к реальности. Аказа моргнул раз-другой, пытаясь одновременно и осознать смысл фразы «тоже есть подарок», и сфокусироваться на том, что ему показывал в этот момент Кё. Запястье мужчины украшал браслет из крупных бусин. Похожие Аказа носил на ногах, только эти были другого цвета: молочно-перламутровая бусина в окружении чёрных, опутанных паутинкой тончайших светлых линий. — Знаю, что у тебя уже есть похожие, — Кёджуро явно боролся со смущением. — Но когда я увидел этот браслет, сразу вспомнил про тебя. Вот эта прямо как луна, а все остальные — как ночное небо. Когда я вижу луну на небе, всегда вспоминаю тебя, — немного помолчав, размышляя о чём-то, мужчина неловко рассмеялся. — Вообще, я купил этот браслет в начале лета у одного монаха. Он сказал, что, если носить его сто восемь дней с мыслями о том, кто дорог, а потом подарить этому человеку, то такой талисман непременно принесёт ему удачу. И вот… Ренгоку взял Аказу за руку, переплёл их пальцы вместе и потянул браслет со своего запястья. Гладкие круглые бусины покатились по коже, пока не оказались на руке демона. — С новым годом тебя, Аказа.

***

В Крепость Аказа вернулся, всё ещё оглушённый, ослеплённый и одержимый чувствами. Всеохватывающими, необъятными, переливающимися через край. Кёджуро раз сто повторил, что ничего страшного в том, что Аказа не подарил ему ответный материальный подарок, нет. «Быть с тобой рядом в новогоднюю ночь — уже подарок», — как сказал он. Но демон успокоился лишь после того, как они условились, что в следующем году Аказа будет должен ему два подарка. Хотя нет, сначала они условились, затем демон заглаживал свою вину верхом на Кёджуро до тех пор, пока тот не забыл собственное имя. После этого он не отлипал от измождённого любовника, баюкая его своей болтовнёй, и вот только после этого успокоился. Поэтому да, вернулся в своё дневное укрытие Аказа, поглощённый чувствами и обдумывающий планы на ближайшее будущее. К чёрту следующий новый год — он не сможет ждать так долго. И к чёрту поводы для подарков — ему они не нужны. Но больше всего хотелось послать к чёрту Мудзана. Если бы не он с этой своей дурацкой лилией, из-за которой Аказа обо всём на свете забыл… Третья Высшая застыл на пороге отведённой ему в Крепости комнаты и вытаращился на высокую фигуру мужчины, который, сцепив руки за спиной, разглядывал висевший на стене гобелен с изображением персикового дерева. Чёрный пиджак, белые брюки, белая шляпа с крошечным сине-зелёным пятнышком сбоку. Неужто плоды трудов Кокушибо? — Здравствуй, Аказа, — произнёс господин Мудзан тоном, по которому было совершенно невозможно понять, в каком тот настроении. Аказа лихорадочно вымел все лишние мысли из своей головы. Образовавшуюся пустоту тут же заполнил первый пришедший на ум образ: как Первая Высшая Луна орудует иголкой и нитками. — Что значит «вторники»? — между тем, спросил верховный демон прежде, чем Третья Высшая успел рот открыть и поприветствовать хозяина. — На твоей бумажке с пожеланием было написано «вторники». — А… — как-то глупо протянул Аказа, но затем решился. Была не была! Господин явно не просто так явился к нему лично. И шляпу он эту надел вместо своей обычной точно не потому, что случайно перепутал. Нужно воспользоваться шансом, пока Кибуцуджи Мудзан расположен к мирному диалогу и проявляет благосклонность. — Ну, я бы хотел иметь в своём распоряжении один день в неделю, чтобы он принадлежал мне вне зависимости от обстоятельств. Как бы я ни был нужен, какими бы срочными ни были дела… Вот, представьте, к примеру, вам нужно срочно отправить Луну на задание, да? В таком случае, это будет кто угодно, кроме меня, потому что у меня есть… вторники. Объяснение получилось витиеватым, но у Аказы язык не поворачивался использовать слово, которое без особого труда озвучил его хозяин уже через секунду. — То есть, ты хочешь себе выходной? — С вашего позволения, Мудзан-сама, да. Мужчина коротко посмотрел на браслет на запястье Третьей Высшей, затем поднял взгляд обратно на полосатое лицо демона и поджал губы. Молчание затянулось. И продолжало мучительно тянуться, когда Кибуцуджи Мудзан шёл в сторону Аказы. Тот так и стоял в дверях, боясь шелохнуться. — Первый вторник каждого нового года твой, — сдержанно проговорил господин, в то время как его рука уже извлекала из-за пазухи небольшой конверт из плотной коричневой бумаги. — И вот. Это тебе. — Благодарю вас, господин, — бездумно брякнул Аказа, слишком потрясённый тем, что его вообще удостоили ответом на столь дерзкую просьбу. Не говоря о том, что ответ этот был положительным! Да, это, конечно, не каждый вторник, но уже что-то! Проводив неожиданного гостя низким поклоном, Аказа остался в одиночестве. И только когда тонкие двери оказались задвинуты так плотно, что и щели тонкой не виднелось, демон открыл вручённый ему конверт. Внутри обнаружилась поздравительная карточка, которая, судя по изображению цветущей сакуры, была предназначена совсем для другого праздника. Однако на обратной стороне в два аккуратных столбца было выведено рукой господина:

«Ты нравишься мне намного больше Доумы. Желаю в новом году вернуть свой прежний ранг. С праздником.»

Улыбка озарила лицо Третьей Высшей.