Под солнцем Тосканы

      Душно. Невыносимо. Будто кто-то поразил её незнакомым заклинанием, мешающем влажному мартовскому воздуху проникать в лёгкие. Хотя дело было не в магии, и Гермиона прекрасно это понимала. Дверь ванной хлопнула громче, чем обычно, отгораживая её от остальных гостей Норы. На день рождения младшего сына Уизли собрались полным составом, устроив грандиозное торжество. Как-никак его было с чем поздравить. Помимо юбилея — успешно оконченные курсы авроров и вступление в должность уже в качестве полноценного борца с преступностью, а не студента Аврората.       Молли как обычно хлопотала на кухне, наготовив столько, что можно было бы прокормить половину населения Магической Британии, не иначе. Ради такого события даже Билл и Флёр нашли окно в своём насыщенном графике и прибыли в гости.       Все вокруг были счастливы: смеялись, веселились, обменивались новостями и поздравлениями. И только Гермионе хотелось выть на луну от разъедающей её тоски.       Она задыхалась, медленно умирала в этом царстве семейного благополучия, где все обнимались, приветствовали друг друга, строили планы на будущее. Где всё было предрешено. Будто на каждого члена семьи имелась своя книга судьбы, в которой невидимыми чернилами прописывался его обязательный жизненный путь без права сойти с него ни на шаг.       Гермиона открыла краны на полную мощность, ополоснула ладони и приложила их к пылающим щекам. В отражении небольшого зеркала на неё смотрела красивая молодая женщина. Успешная героиня Второй магической войны, протеже Министра Магии. Ведь сам Кингсли выделил специальную должность и взял её под своё крыло. Он ценил её ум и способность складывать воедино многие детали, восхищался её верой в добро и работоспособностью. Так что на карьеру Гермионе жаловаться не приходилось. Молодая, амбициозная, красивая и… несчастная. Блеск в глазах давно угас, в их глубине постепенно обустраивала себе жилище тягучая, словно болотная тина, печаль.       Ни натянутая на лицо улыбка, ни стильный макияж не могли скрыть этого, как бы она ни старалась. Ведь недаром, как только она перешагнула порог Норы под руку с Рональдом, Гарри, едва взглянув ей в лицо, нахмурился и поинтересовался:       — Гермиона, у тебя всё в порядке?       Его голос с нотками беспокойства до сих пор звучал внутри её головы. В ответ она выдала что-то дежурное, не рискуя заключать его в объятия при Роне и Джинни. Их половинки весьма ревностно относились к этой школьной привычке друзей и пришлось постепенно от неё избавиться.       Гермиона устало опустилась на край старой, обшарпанной ванны, позволив своим плечам поникнуть под грузом навалившихся проблем. Здесь, наедине с собой, не требовалось держать лицо и осанку или блистать искусственной улыбкой и изображать счастливую влюблённую женщину. Вдали от чужих глаз она могла позволить себе запретную откровенность. Она готова была просидеть в своём убежище всё торжество, но понимала, что вскоре её хватятся и вытащат из этого одинокого мирка, сосредоточенного в ванной комнате на втором этаже.       Она с потрясающей точностью знала, что будет дальше. Каждое слово ежегодных поздравлений, умилительные вздохи Молли и куча вопросов про свадьбы и внуков. Не очень лестные комментарии по поводу её постоянной занятости и неправильной расстановки приоритетов. Рон, смущенно сжимающий её ладонь и, несмотря на «эмоциональный диапазон как у чайной ложки», с каждым днём всё отчётливее чувствовавший её отдаление.       Хотя… Если уж быть откровенной, Гермиона всегда держала его на расстоянии. Даже будучи в отношениях, выстраивала невидимую, но прочную стену, за которую Рону заходить не разрешалось. Она не знала, почему так делала. Вначале списывала всё на затаённую обиду из-за его ухода во время поиска крестражей. Затем приняла как данность, что просто не умеет любить так, как любят обычные женщины, типа Лаванды или Джинни. Ей были безразличны слащавые признания, она не ждала подарков и сюрпризов, не мечтала о свадьбе, белом платье и куче детей. Её тошнило от романтической трескотни коллег на работе. Чрезмерная нежность или внимание к собственной персоне тоже только раздражали, и она рычала на Рона, когда тот был слишком настойчив в проявлениях своих чувств.       В общем, Гермиона привыкла считать себя «сухарём», как её когда-то окрестила профессор Трелони. Долго пряталась за искусно вылепленной маской чёрствости и рационализма. Пока ей на голову бетонной плитой не свалилась до смеха очевидная истина: бежать от себя можно долго и упорно, но рано или поздно ты выдыхаешься. И тебя накрывает беспросветным ужасом от осознания собственной глупости.       Ты начинаешь задыхаться в кругу родных и, казалось бы, близких людей. Тебя начинает тошнить от их улыбок, и ты, нехотя, натягиваешь в ответ свою: карикатурную и уродливую. Ты тонешь, идёшь на самое дно, будто к твой шее привязан огромный камень или проклятый крестраж.       Пора прекращать это. Ставить точку. Сбрасывать путы, словно жгутами стягивающие грудь. Рвать все связи. Нельзя притворяться всю жизнь, ведь с каждым днём это удавалось всё хуже и хуже. Гермиона старалась — старалась изо всех сил. Последняя попытка снова не увенчалась успехом, и весь достигнутый прогресс рухнул сразу по её возвращении из Австралии. Прямо в тот момент, когда она снова столкнулась взглядом с НИМ.       — Гермиона, ты скоро? Мы тебя потеряли, — обеспокоенный голос Джинни за дверью спугнул хаотичные мысли, словно кот стайку голубей, и волшебница резко поднялась на ноги.       — Да, Джин, уже иду.       — Хорошо, не задерживайся, — голос Джинни звучал параллельно с удаляющимися шагами.       Гермиона сделала глубокий вдох, досчитала мысленно до десяти и отворила дверь ванной. Нет, действительно, хватит. Она покончит с этим сегодня же. А потом снова улетит к родителям в Австралию или уедет в любую другую страну, благо за полтора года работы в Министерстве она скопила приличную сумму денег.       Гермиону бесило, что Рон не хотел понимать очевидного. Его не охладило даже то, что на все рождественские праздники она умчалась к родителям, оставив его одного. Там, вдали от Британии и ежедневных напоминаниях о том, чего она лишилась, ей дышалось свободнее. Возвращаться совсем не хотелось. Было стыдно, но она не скучала по Рону, ни капельки. Писала редко. Вернувшись в Лондон, хотела сразу с ним серьёзно поговорить, но он смотрел на неё такими влюблёнными глазами, что стало совсем неловко и стыдно. Она медлила, непонятно зачем, оттягивая неизбежное.       Наверное, Гермионе хотелось, чтобы Рон сам обо всём догадался, понял, что у них ничего не выйдет и поставил эту точку за неё. Так было бы легче. Но Уизли будто бы не замечал явных признаков конца, отмахивался от её равнодушия, интерпретируя это всё по-своему.       Вначале Гермиона думала, что привыкнет. Будет просто плыть по течению, убедит себя любить Рона, выйдет замуж и научится быть счастливой. Но самообман не мог длиться вечно. Не работало. Не получалось. Надежда на то, что она справится, отгородится, запрёт своё сердце на огромный замок и выбросит ключ в Чёрное озеро, чтобы никто не нашёл, таяла с каждым днём.       ЕМУ не требовались ключи, чтобы срывать эти тяжёлые замки. ОН мог сделать это одной неловкой улыбкой, взглядом, чуть заметным прикосновением или случайно брошенной фразой. И против этого волшебства не было заклинаний даже у самой умной ведьмы своего поколения.       Она осторожно спустилась вниз, шелестя плиссированной юбкой изумрудного цвета. И чего это она так вырядилась? Ах, да! Точно! Сегодня же день рождения её парня. Или жениха? Хотя от последнего определения Гермиону мутило. Сколько бы Рон ни намекал на изменение статуса их отношений, она пропускала это между ушей, хмурилась на него и даже сердилась. Дежурные отговорки, что они ещё очень молоды и нужно вначале встать на ноги, отдавали фальшивым звоном и, казалось, что не могут обмануть уже никого, даже Рона, который желал быть обманутым. Так как другой вменяемой причины, по которой он продолжал терпеть её, Гермиона не находила.       Она вошла на кухню и чуть не запнулась, уловив на себе ЕГО взгляд. Заботливый и немного смущённый.       Рон просиял, увидев её, отчего ей в очередной раз стало тошно. Тошно от самой себя. Пока Артур наполнял бокалы она, нацепив свою дежурную улыбку, от которой уже тянуло лицо, расположилась прямо за столом. Душно. В Австралии этого не чувствовалось. Там она была далека от сцены, на которой уже несколько лет играла роль в каком-то нелепом спектакле. Играла коряво и бездарно, но этого будто никто не замечал.       — Ну, с юбилеем, братишка, — отсалютовал Джордж, и остальные зазвенели бокалами, присоединяясь к тосту.       Гермиона тоже пригубила шампанское, практически не чувствуя во рту его сладковатого вкуса. Горечь стояла комом в горле, перебивая всё остальное. Её взгляд скользнул по Биллу и Флёр, которые держались за руки, переключился на Гарри и Джинни. Она сглотнула, видя, как Джинни чмокнула того в щёку, заставляя Гарри немного смутиться. Он до сих пор испытывал неловкость от проявления любых чувств на публике. Уж кому, как не Гермионе, было это знать. Она все школьные годы пыталась пробиться сквозь эту отстранённость, налаживала с ним контакт, обнимала после длительной разлуки. Его застенчивая улыбка оставалась такой же обаятельной, как и раньше. Вот только теперь они не обнимались. У них словно отняли это право. В существующей реальности Гарри принадлежал Джинни, а Гермиона — Рону. Их бесконечные объятия после войны пережили столько косых взглядов со стороны вторых половинок, что негласно сошли на нет.       Гермиона скучала по ним. Более того, ей до боли в лёгких их не хватало. Как не хватало сейчас воздуха на заполненной волшебниками кухне Норы.       — А у меня для вас новость, — Джинни вдруг подскочила на ноги и потянула фужер к летающей по кругу бутылке, чтобы наполнить его. — Мы с Гарри решили пожениться!       Ложка Гермионы ударилась о тарелку неприлично громко. Карие глаза распахнулись и вопреки воле впились в красивое лицо лучшего друга. Тот же заёрзал на стуле и бросил хмурый взгляд на свою невесту.       — Джин, сегодня праздник Рона всё-таки, давай не будем оттягивать внимание на себя. К тому же, мы же обсуждали, что сделаем это через полгода, не раньше.       — Ну и что! Решили же! — лицо Джинни сияло счастьем, будто солнце в весенний день.       — Ох, мои дорогие! Как же я счастлива! Святой Мерлин услышал мои молитвы, — Молли трясущимися руками схватилась за бокал и тоже поднялась со стула, вынуждая остальных последовать своему примеру. — Поздравляю!       Звон хрусталя, пожелания и смех наполнили комнату. И только у Гермионы пересохло во рту, но она лишь опустила ресницы, не в силах больше смотреть в глаза лучшему другу. Она была счастлива за него, счастлива, если счастлив он. Чёрт! Как же бредово, глупо и слишком слащаво это звучало на самом деле. Кого она пытается обмануть? Плохо! Ей было плохо. И больно! Казалось, что-то незримое, холодное и бездушное накрыло её с головой, и высасывало душу похлеще дементора.       Билл произнёс очередной тост, даже Перси толкнул какую-то пафосную речь. Гермиона молчала. Как бы хорошо она ни умела притворяться, вряд ли бы сейчас ей удалось сказать что-то искреннее. Она просто мечтала убраться отсюда. Всё последнее время Нора тяготила её. Она уже давно чувствовала себя лишним элементом, находясь в этом доме, который ассоциировался с семьёй, любовью, всем добрым, светлым, искренним и радостным. Ей не было здесь места.       Она невольно дёрнулась, когда Рон попытался обнять её за талию, и тут же виновато улыбнулась ему, не желая портить праздник.       — Так, прошу ещё минутку внимания! — вдруг продекламировал её «жених» и Гермиону охватило тревожное предчувствие.       Страх, появившийся будто из воздуха, побежал по позвоночнику, вонзаясь в него острыми иглами. Рон прочистил горло и продолжил:       — Давно собирался это сделать. Раз уж даже мой лучший друг решил расстаться с холостяцкой жизнью…       Глаза Гермионы стали огромными от осознания того, что сейчас произойдёт, из лёгких будто выдавили воздух.       — То и мне пора это сделать. Гермиона, выходи за меня! — продолжил Рон, сияя словно улыбка Златопуста Локонса.       Гермиона в ужасе наблюдала, как он достаёт из кармана красивую коробочку, и открывает её, демонстрируя всем массивное кольцо. Она никогда не любила украшения, тем более такие громоздкие и безвкусные. Она ненавидела, когда её не слышали и игнорировали её желания. Они обсуждали это неделю назад, и Гермиона чётко дала понять, что не собирается в ближайшем будущем заключать никаких браков, и её голова больше занята карьерой. Но Рон будто оглох!       Она не относилась к женщинам, которые говорили «нет» с надеждой ожидая, что прекрасный рыцарь превратит его в «да». Если Гермиона Грейнджер произносила «НЕТ», то это было стопроцентное «НЕТ», без игр, флирта, подтекстов и остальной ерундистики.       Он поймал её ладонь и уже собирался надеть ей на палец это ювелирное украшение, которое почему-то ассоциировалось у Гермионы со строгим ошейником, который натягивают на непослушную собаку. На раскрасневшемся лице Рона застыло ликование. Словно он одержал какую-то значимую и важную победу. Он выглядел счастливым.       Гермиону снова замутило. Залихорадило. Внутри всё переворачивалось. Во что превратилась её жизнь? Во что она сама позволила ей превратиться? С неё достаточно! Хватит играть в эти игры, тем более актриса из неё всё равно никудышная!       — Нет! — неожиданно произнесла она стальным голосом, словно бритвой разрезавшим тишину Норы, ведь гости замерли в предвкушении момента.       — Что? — в глазах Рона сверкнул неподдельный страх.       — Я сказала нет, Рон. Я не собираюсь выходить за тебя замуж. Ни сейчас, ни через полгода, никогда!       — В смысле?       — В прямом! — прошипела она, не замечая на себе пристального взгляда Гарри. Вообще-то на них было направлено внимание всех находящихся за столом, но по-настоящему её волновал только один из присутствующих здесь людей.       — Прости, Рон, но нам пора расстаться, а не жениться. И я думала, из того разговора неделю назад ты всё понял.       Не время и не место. Она осознавала это, но игра зашла слишком далеко. Если она заплывёт глубже, то просто утонет. Инстинкт самосохранения мигал в мозгу красной лампочкой, придавая ей решимости. Гермиона не хотела находится здесь ни минутой дольше. Она понимала, что повела себя ужасно, что испортила всем праздник. Но так даже лучше. Пусть Рон лучше ненавидит её, чем пытается вернуть. Она поставила на стол фужер, который до сих пор сжимала в руке и бегом рванула к двери.       Она не видела, как дернулся Гарри, но Джинни удержала его, вцепившись в локоть и что-то прошептав на ухо. Не видела поникшей головы Молли, ошарашенного Перси, задумчивого выражения на лице Флёр. Не видела, как обессиленно Рональд упал на стул, не имея сил двинуться за ней. И это было даже благом. Она схватила с вешалки пальто, вылетела на улицу и трансгрессировала прочь.        Навсегда. Гермиона Грейнджер не планировала здесь больше появляться. Никогда. Она слишком долго ставила запятые, а теперь вместо точки бабахнула огромную кляксу. Но так даже лучше. Никаких приоткрытых дверей и возможности отыграть всё назад. Выбор сделан. Окончательно и бесповоротно.       Волшебница до полуночи бродила по набережной Темзы, пытаясь привести мысли в порядок. Ей было стыдно за свой демонстративный поступок, стыдно за то, что не нашла в себе сил сделать это раньше, по-другому, менее болезненно для Рона. Но, вместе с тем, Гермиона чувствовала невероятное облегчение. Она втянула носом холодный, влажный воздух и закрыла глаза. Свобода. Так пахла свобода. Именно она проникала в лёгкие и наполняла клетки. Непосильный груз чужих ожиданий больше не давил на неё. Если она смогла поставить одну точку, то сможет и вторую. Не будь она Гермионой Грейнджер!