сосед снизу

      Лондон — совсем не то место, в котором, как Салим думал, он будет доживать свои мирные дни. Конечно, ну конечно за Зейном он отправился бы куда угодно, хоть на край света, но этот самый конец света в его представлении никогда не был таким… Холодным. И мокрым.       Совсем не похожим на жаркий родной Ирак.       И конечно, Зейн стоит и десятка пледов, купленных в тесном магазинчике подержанных вещей за углом в отчаянной попытке согреться, и вечно замерзших пальцев, и гигантских счетов за горячую воду.       Потому что греется Салим исключительно в душе.       Не в ванне, как урожденные британцы, нет, — потому что денег у него на новом месте пока не настолько много, — но зато вариться в кипятке иногда Осман может минут аж по двадцать, пока внешний мир не напомнит как-нибудь о себе. Будь то излишне громкий и резкий гудок нетерпеливого кэба, или смех из соседней квартиры, потому что звукоизоляция здесь ни к черту, или еще что.       Чего Салим не ожидает вовсе, так это громкого голоса прямо у себя в ванной.       Сначала он даже не понимает, откуда доносится звук: тот не похож на привычные разговоры из-за стены, уж больно отчетливый, а в душе Осман определенно точно один, в этом можно не сомневаться, даже если вдруг после войны с рассудком у него, может, не всё в порядке. Потом Салим думает, что все-таки сошел с ума, вот только голос раздается не в ванной, а в его собственной голове. И только через пару минут, ну слава Аллаху, он понимает — вытяжка.       Спроектированная, видимо, так, что отлично, как телефонная линия, транслирует все, что происходит в квартире этажом ниже.       Только вот, Салим знает точно, до этого дня она пустовала, напоминая о своем существовании только копившимся в почтовом ящике мусором: ежедневными бесплатными газетами, купонами из супермаркетов, листовками — в общем, всем, что приличные люди с чистой душой отправляют в макулатуру.       Теперь, видимо, всему этому нашелся хозяин.       Оно и… слышно.       Душ на этот раз принимать приходится быстро — чужой голос, создавая ощущение, что незнакомец болтает прямо за шторкой, очень смущает и не дает сосредоточиться даже на собственных мыслях. И с кем он там разговаривает вообще, сам с собой?       Уже выключив воду и накинув полотенце на плечи, Салим со всей присущей ему вежливостью просит ровно в вытяжку:       — Будьте так добры, в следующий раз мне хотелось бы принимать душ в тишине.       Ответом ему, после пары секунд блаженной тишины, служит растерянно-напуганное:       — Ну вот и все, бля. Вот я и ебнулся.       К досаде Салима, теперь он слышит в вытяжке чужой голос каждое утро как по часам. Складывается ощущение, что надоедливый сосед будто специально выбирает то же самое время, чтобы помыться. Иногда он болтает по телефону, то с Ником, то с Рейчел, то с Рейч, а может, это вообще один человек — Салим, если честно, так и не понял. Иногда — говорит, кажется, сам с собой, и то, что Салим слышит, ему не то чтобы нравится. Ну не поет, и на том спасибо.       Осман никогда не реагирует как в их первую «встречу», но время от времени подумывает заделать чем-нибудь вытяжку, а то и, после особенно тяжелых, полных кошмаров ночей, бросить туда дымовую гранату, лишь бы балабол замолчал.       За пару недель Салиму даже почти удается свыкнуться с мыслью о том, что новый сосед не замолчит никогда и так и будет мурлыкать там что-то до самого скончания времен, а душ — навсегда перестанет быть местом, где можно спокойно побыть одному и подумать.       И в тот момент, когда отчаяние, достигнув высшей точки, уступает место смирению, голос вдруг пропадает.       В первый день Салим чувствует божественное облегчение.       Парень снизу молчит и на второй день, и на третий.       Удивительно, сам бы никогда не подумал, но еще через день Осман без утренних монологов в душе начинает чувствовать себя неуютно. Он оправдывает это все рациональным, как всегда, ну мало ли, сосед упал и ногу сломал, или свалился с сердечным приступом, или еще что-нибудь. Может, кто-нибудь, кому его болтовня надоела не меньше, просто его прибил. Кто знает.       — Доброе утро? — неловко спрашивает как-то Салим, метя по обыкновению в вытяжку.       Нет ответа.       Со вздохом, Осман выключает в ванной свет и бежит на работу.       Вечером того же дня он не может удержаться: лезет в чужой почтовый ящик, оправдывая себя тем, что волнуется исключительно о своем психическом здоровье и потенциальных голосах в голове. Да, ему стыдно, но несколько рекламных брошюр — как раз столько, сколько дней отсутствует парень из квартиры снизу — его успокаивают. Значит, просто куда-то уехал.       В следующий раз он слышит голос из вытяжки ровно через две недели после последнего.       Сосед снова переговаривается с кем-то, в этот раз его голос звучит серьезнее и как-то более… Устало.       — Все в порядке? — без задней мысли интересуется Салим, когда разговор на том конце вытяжки затихает. Молчание на минуту становится еще более густым.       — Ты, бля, оказывается живой. Я думал, мне типа… Показалось. После войны и не такое мерещится.       Война… В мире их в последнее время было не то чтобы много, так что шансы достаточно велики. И, судя по голосу, сосед воевал отнюдь не на стороне Ирака, с другой стороны — всё ведь уже позади.       И Салим говорит: говорит, что тоже там был, что тоже сбежал — почему-то именно в Лондон, что иногда не может спать по ночам и мечтает о том, чтобы две тысячи третий никогда не случался. Удивительно похожими, зеркальными оказываются ответы парня снизу.       Они болтают, пока где-то за пару стен от них реальный мир не хлопает громко дверью.

***

      — Слушай, тебе не кажется, что это как-то ебануто? Ну, что мы с тобой типа не знакомы, хотя ты слушаешь меня каждое утро, — сосед, кажется, открывает гель для душа или что-то такое. — Я не знаю там, ну бля, чем пахнет твой шампунь?       — Шампунь?.. Не знаю, купил его по скидке за купоны.       Растерявшийся, Салим едва не выдает себя необдуманным «в твоем почтовом ящике тоже такие были», но вовремя напоминает себе о том, что говорить такое, пожалуй, не стоит. Поди угадай, о чем может подумать бывший военный, только-только вернувшийся из горячей точки, с багажом явно не только одежды.       Вместо этого Осман говорит:       — А твой?       — Тоже пытался покупать тот, что дешевый — воняет, зараза, как тот самый, казенный. Приходится затягивать пояс потуже.       — Ну ладно… — наверное, вопрос про шампунь был не лучшим, чтобы узнать друг друга. Салим, намыливая плечи, задумчиво гипнотизирует кафель. — Ну а как ты… Выглядишь?       Надо же было с чего-то начать.       — Выгляжу типа… Выгляжу? Надеюсь, это не то «как ты выглядишь» и «что на тебе надето» следом, потому что я вроде как в душе, и, боюсь, ответ тебя разочарует. Как выгляжу… А хуй его знает. А ты, гений?       — Это было нечестно.       — Мне об этом говоришь?       — Ах, да. Ну… Как уставший отец, едва сводящий концы с концами в незнакомой стране.       Снова молчание в ответ. Но вода льется.       Салим разглядывает себя в маленьком запотевшем зеркале, зачем-то пытаясь понять, каким его видят другие люди. Надо же, никогда до этого о таком не задумывался.       — Эй, — раздается через некоторое время голос одновременно с тем, как перестает журчать вода. — Ты тут еще, не ушел?       — Не ушел, — Салим поднимает голову. — А что?       — Звать-то тебя как?       — Салим.       — Салим… Окей, Салим, я Джейсон. И я типа пиздецки опаздываю на пиздецки важную работу.

***

      На этот раз Салим слышит какие-то звуки, но это не болтовня по телефону и даже не размышления вслух, которыми иногда занят Джейсон. Они куда тише, разве что непонятнее, и Осман собирается уже приятно провести время в относительной тишине, пока не понимает, что он слышит.       — Аллах, Джейсон, пожалуйста, скажи, что это не то, о чем я думаю.       — Давай… Потом поговорим, — пыхтит в ответ тот.       И впервые с того раза, как Салим совершенно случайно застал за этим пятнадцатилетнего Зейна, по шее разливается смущение горячее текущей из душа воды.       Звуки не прекращаются. Не то чтобы Салима смущала их природа — уж в сорок с лишним лет ему смущаться такого глупо, — но они такие отчетливые, такие… Однозначные, что, если закрыть глаза, можно-       — Шайтан, Джейсон!       — Я… Слушаю, — еще и язвить успевает, ох уж эти американцы.       — У меня тут… Я… — о Всевышний, да что с ним такое. Это все просто долгое одиночество, слишком долгое, и проделки воображения.       — Это сюрприз для тебя?       — Да… То есть, нет. Наверное.       — И в чем тогда проблема?       Джейсон, ну какой бесстыдный, даже не пытается, ради приличия, перестать. Видимо, если что-то у него на войне и пострадало, то явно не мужское здоровье. Он стонет тихо, и Салиму слышать это совершенно невыносимо, потому что-       — О, Джейсон, это все из-за тебя, вот в чем.       — Ммм? Бы… вает. Я, знаешь, тоже не на свою соседку по этажу тут дрочу.       Ни совести, ни стыда.       — Ну, она милая, — машинально соглашается Осман, пока до него не доходит, — нет, ты не-       — Но сосед этажом выше гораздо милее… И… Горячее… И голос у него…       — Джейсон-       — Слушай, может все-таки… потом поговорим?

***

      — Так откуда ты все-таки знаешь, как я выгляжу? Или «уставшего отца» тебе было достаточно?       — Я видел, как ты выносил мусор.       Джейсон усмехается. После того неловкого — хотя тут уж кому как — случая они не разговаривали больше суток, но не столько из-за стыда, сколько из-за того, что им отключали воду.       Салим, совершенно сухой, сидит на краю ванны, рассматривая домашние носки. Еще одна попытка не умереть тут от холода, о котором дома, в Ираке, он и подумать не мог.       Голос Джейсона без шума воды различим еще лучше.       — Так ты подсматривал? — спрашивает Салим.       — Я услышал странные звуки на лестничной клетке! Подумал, это енот.       — В Лондоне? — скептично.       — Ну, откуда мне было знать… У нас они по бакам шарятся только так.       Салим разговаривает с Джейсоном, пока у обоих от усталости не начинают слипаться глаза. Один раз, судя по грохоту и отборному мату, Джейсон даже умудряется все-таки задремать и куда-то свалиться, поэтому приходится все-таки попрощаться и разойтись по кроватям.       Этой ночью Салиму снится Джейсон. Кажется. Он-то ведь не знает, как тот выглядит. И душ. И такое, что некоторые образы перестают всплывать перед глазами только тогда, когда по плечам начинают барабанить прохладные струи воды.       — Доброе утро, — здоровается с вытяжкой.       Тишина.       — Джейсон? Ты тут?       И снова ничего.       Салим даже привстает на носочки, очень рискуя поскользнуться, чтобы лучше слышать, что происходит этажом ниже и происходит ли вообще.       — Джейсон?..       Не удержавшись, Салим снова лезет в ящик Джейсона и снова находит там рекламу.       Скоро — начинает считать тихие дни в душе.       Каждый раз заходит в ванную и пару минут не включает воду в надежде услышать знакомый голос, но не слышит ни звука, зовет иногда по имени, но не получает ответа.       Джейсон не возвращается ни через неделю, ни через две.       Рекламные буклеты, купоны, газеты и листовки начинают из ящика вываливаться, и Салим складывает их у себя на полке в прихожей.       Салим начинает… Скучать.

***

      Он сам не замечает, как улыбается, когда почти через месяц после их последнего разговора, слышит из вытяжки какую-то дурацкую детскую песню. Не потому, что поет Джейсон, мягко говоря, так себе, а потому что правда, искренне привязался к балбесу с третьего этажа, ни разу не встретившись с ним вживую.       — Доброе утро, — снова здоровается Осман. — Давно тебя не было.       — Доброе, — на этот раз. — Да вот у сестры заболел мелкий, так что мне пришлось типа… Телепортироваться туда, чтобы с ним сидеть. Пиздец, не знал, что дети могут так долго болеть.       — Дети они такие, правда. Я помню, Зейн…       Они снова болтают так долго, что Салим едва не забывает про работу — ему повезло, что внешний мир вскрикивает вдруг где-то на улице мальчишкой, продающим газеты.       Скомканно попрощавшись, Осман выбегает из ванной и одевается на ходу, закидывает вещи в портфель и, уже последним рывком перед уходом сполоснув кружку из-под кофе, буквально вылетает из квартиры только для того, чтобы на лестничной клетке на всей скорости влететь в кого-то.       Кого-то очень красивого. С веснушками на щеках и торчащими во все стороны волосами, еще влажными после недавнего душа.       — Кажется, я перепутал этажи, — Джейсон цокает языком абсолютно бесстыдно, даже не пытаясь скрывать ухмылку. — В душе не ебу, как оказался на четвертом. Что делаешь сегодня вечером?       — Я…       — Надеюсь, ты не против совместного душа?       Салим — все еще опаздывает на работу.       Мысли в голове вроде бы крутятся с бешеной скоростью, но в то же время ухватить не получается ни одну, так что их будто бы и нет совсем. Он улыбается растерянно:       — Что?..       — Я шучу. Но на чай ты хотя бы зайдешь? Типа… Надо же с чего-то начинать.