Last Christmas

За те пять лет, что они были вместе, многое изменилось. Во-первых, Зейн. Не так-то просто принять тот факт, что твой отец живет с другим мужиком, и это, бля, не какая-то там вариация мужицкого бостонского брака, а живут в смысле живут. Салим даже хотел разорвать как-то их отношения, но Джейсон успокаивал его ровным «дай пацану время». Не для того Колчек прошел ад терпеливого ожидания, прежде чем до Салима наконец дошло — жить за половину земного шара и демонстративно делать вид, что их двоих связывает только тот день в пещерах — откровенно хуевая затея. Во-вторых, сам Салим. Он заметно «обамериканился» — начал носить волосы чуть длиннее, выбривал ровный пробор на правой стороне головы, немного зачесывал челку назад. Позже приобрел пару костюмов в елочку, несколько рубашек пастельных тонов и темно-серое пальто. В речи стало чуть меньше акцента, на висках – чуть больше серебра. По акценту Джейсон откровенно скучал. В-третьих, полка, на которой рядом с растворимым кофе появилось несколько сортов добротного чая. Но очередное изменение становится для Джейсона откровением иисусьим. — Это что, блять? — Колчек пялится прямым, бычьим взглядом на новогоднюю ель, складывая руки поперек потрескавшейся надписи «surf rider» на старой футболке. — Ель, — Салим с восточной невозмутимостью отряхивает снег с воротника пальто прежде, чем повесить его в шкаф у входа. Снежинки, осевшие на волосах, тают и каплями воды приминают прическу. Охуеть как очаровательно, — но ты можешь называть ее рождественским деревом. — Я, бля, вижу, что это сраная елка, — Колчек каждый раз напоминает себе, что его раздражает неизменно очаровательная привычка Салима быть самодовольной задницей. — И нахуя? — Ты заслужил значок за сравнительную ботанику, скаут Колчек, — Салим пропускает мимо ушей вопрос, прячет щербатую улыбку, пока ведет плечами, и расстегивает пиджак. — И нахуя она нам нужна? — Колчек с нажимом повторяет вопрос, намеренно задевая плечом проходящего мимо Османа. — Рождество, — до опизденения лаконично откликается Салим под скрип дверей и шорох надеваемой одежды, — ты весь год был хорошим мальчиком, и Санта приготовил тебе подарок. — Я перестал верить в Санту в шесть лет. Они никогда не праздновали Рождество. Сначала Салим говорил, что в его вере это не принято, а Джейсон особо не настаивал. Потом поездки, работа и прочая рутина съедали праздник. Но истинная причина крылась в другом — Джейсон не любил Рождество еще с детства. Рождество для него — символ несбывшихся надежд, горечью оседающий в желудке: его семья не блистала широким достатком, поэтому подарки Колчек получал либо «потом», то есть никогда, либо двадцать шестого декабря, но, блять, каждый раз совсем не то, что он хотел на самом деле. С Салимом разочаровываться не хотелось. — Надеюсь, этот мистический пердун подарит мне третий Плейстейшн, — Колчек решает, что ни на дюйм не приблизится к этой воняющей на весь дом, колючей, зеленой хуете. — Может быть, — уклончиво отвечает Салим. Он уже приготовил подарок — набор инструментов для автомобиля. Выбирал, сравнивал, читал отзывы мучительные две недели, держа в памяти каждое закрученное и не всегда цензурное выражение Джейсона, пусть и не всегда понимал их смысл. Но, видимо, в это Рождество Колчека будет ждать еще одна коробка утром Дня подарков. Джейсон был очень хорошим мальчиком. Лучшим мальчиком, которого Салим встречал в своей жизни. После Зейна, конечно. Они никогда не праздновали Рождество, но в этом году Салиму показалось, что Джейсон слишком долго смотрел на витрину магазина, переливающуюся теплыми огнями. Осман не любил делать поспешные выводы, поэтому решил понаблюдать еще. В следующий раз Джейсон слишком раздраженно ворчал о своей ненависти к людям, разодетым в красные бархатные костюмы с белой обивкой, дважды повторяя слова. Потом ругал пробки, нетерпеливо нажимая несколько раз на рулевой сигнал. Джейсону нравится, когда Салим что-то делает руками. И не только в спальне — во всех блядских смыслах. Нравятся его сосредоточенное, слегка отсутствующее выражение лица, хмурые брови, то, как он бормочет, мешая арабский и английский, как ходят мышцы, чуть прикрываемые на плечах футболкой, как двигаются пальцы с широкими ногтями — все это вызывает желание замереть, задерживая взгляд. Сейчас Джейсон искоса наблюдает за тем, как Салим устанавливает елку в… блять, как вообще называется эта хуйня? Крестовина? Подставка? Подъелочница? В общем, устанавливает елку в какую-то хуйню, чтобы та торчала макушкой вверх, как и положено всем приличным, твою мать, рождественским елкам. Салим, в свою очередь, делает вид, что не замечает, как Джейсон откровенно пялится на него, но не сдерживает улыбку, когда тот громко хлопает дверью. — Да ебанная сранина, сука, как в жопу засовывали, нельзя, бля, было аккуратнее сворачивать, — через пару минут Салима, вешающего на каждом дверном проеме ветки омелы, отвлекают громкие проклятия Джейсона. — Я должен удивиться? — Осман нависает над сидящим на полу Джейсоном, который вымученно кряхтит, пытаясь распутать старую гирлянду. — На чердаке нашел, — Колчек огрызается приличия ради, пытаясь справиться с очередным узлом, — осталось от прошлых этих… владельцев. — Нужна моя помощь? — Голос Салима — само воплощение вежливости. Конечно же Джейсон ответит «нет». — Нет, блять. Сам справлюсь, — очевидно, что битву с гирляндой Колчек заранее проигрывает, поэтому в следующую секунду бросает моток на пол, пытаясь дышать ровно и упираясь руками в колени. Ебучая елка воняет так, будто они в сраном лесу на Аляске. — Всегда, сука, ненавидел эту хуйню. Салим молча устраивается на колени рядом, забирая спутанный клубок, давая Джейсону возможность снова наблюдать за этими несносно красивыми руками. — Шары? — Колчеку сложно вынести вопросительный взгляд карих до темной глубины глаз. — Обойдемся без них. Салим продолжает смотреть. Джейсон вздыхает и, чертыхаясь, отправляется на чердак. Тело Джейсона помимо воли вздрагивает, когда Осман обнимает его сзади, пока тот пытается повесить очередной сияющий серебром шар. Резкое «что ты…» Джейсона захлебывается в бархатном «иди ко мне» Салима. Теплая рука на талии, пальцы переплетаются, они настолько близко друг к другу, что в каком-нибудь Техасе пара-тройка ребят в клетчатых рубашках вызвали бы их на серьезный разговор о традиционных ценностях. — Тебе кто-то говорил, что ты отвратительно поешь? — Отзывается Колчек на неловкую попытку Салима вывести «Last Christmas». — Только ты, йа амар, — волею судеб Джейсон получил прекрасный слух и не менее потрясающий голос, и каждый раз на угловатые строки очередной песни он тут же отвечал своим пением, чтобы показать Салиму «как правильно». — Мгм, хуяр, бля, — Джейсон расслабляется в объятиях, против воли начиная легко покачиваться в такт не прозвучавшей музыки. — Споешь мне? — Салим пропускает мимо ушей колкую редупликацию. Он успел выучить привычку Джейсона отвечать резкими фразами каждый раз, когда тот чувствует себя растерянно. — Я что, идиот? — Джейсон отворачивается, пытаясь скрыть смущение, давая возможность Салиму в тысячный раз изучить его родинки на щеке. — По моим наблюдениям, да, — Осман чувствует прикосновение лба к своему виску. Джейсон — щетку от темных жестких волос. Строки песни Wham! , приправленные южным акцентом, наконец, касаются теплым дыханием уха. — Ничего более дебильного ты и придумать не мог, — Джейсон чуть отклоняется, чтобы разглядеть ставшее родным лицо, снова порядком охуевая с того, насколько Салим красив, со своими морщинами и темной щетиной на щеках. Он каждый раз не понимает, как можно любить этого мужика еще сильнее, но тот умудряется давать новые поводы. Осман молчит в ответ, не открывая глаз. Так ему проще осознавать, что жизнь теперь совсем другая. В другой стране, с другими людьми, с другими традициями и, что самое важное, с человеком, который ночью отбирает одеяло, а утром заваривает чай до того, как сделает себе кофе. Колчек окончательно сдается, когда Салим мягко пробует на вкус губы и осторожно перебирает его волосы на затылке, заставляя сердце гулко отстукивать по легким. И только не встречая сопротивления, Осман мажет носом по щеке Джейсона, толкаясь языком, чтобы углубить поцелуй. Воздуха катастрофически не хватает, Джейсон немного отстраняется, чуть приподнимая подбородок, и подставляет шею медленным прикосновениям языка. — Ты, бля, решил поцеловать меня под гребанной омелой? — Колчек только сейчас замечает, что они стоят в дверном проеме, с перекладины которого свисает нелепый веник. — Выходит, что так, — Салим когда-нибудь убьет Джейсона своей невозмутимостью. — Ты невыносим. — И Аллах вознаграждает твое терпение. Джейсон дает себе обещание пересмотреть отношение к Рождеству с условием, если каждый год они будет встречать его именно так: нелепо покачиваясь в такт заебавшей в край «Last Christmas».