Зачем мне твои Хризантемы?

Вы когда-нибудь теряли любимого человека? Знаете, как жить с мыслями, что больше нет того, кто ждёт тебя дома? Нет того, с кем можно просто молча лежать и не беспокоиться, что происходит снаружи. Дыхание человека напротив становится самым желанным звуком. Прохладный ветер холодил кожу брюнета. Парень бродил по крыше, стараясь задержать в своей памяти воспоминания о том, кого уже ни за что не вернуть к жизни. Каждое мгновение, проведённое с этим человеком, было словно сказкой, что не должна была заканчиваться никогда. В понимании Хана их конец должен был быть «Жили они долго и счастливо», но этого не случилось. По правде говоря, подобная судьба уготована не всем. Джисон и его любовь — Чонин — были счастливы до потери пульса. Стоило лишь сделать вздох, и каждый понимал, что хотел сказать его партнёр. Открывая глаза, они обменивались милыми улыбками и нежными, кроткими поцелуями. Они согревали их так, как не согревало ни одно одеяло. После смерти Чонина Хан закрылся в себе, но всё же смог собраться и поступить на юрфак. Казалось, он достаточно открытый человек, но таким он был далеко не со всеми. Нелегко открыться незнакомым людям после потери, которую он пережил. Его глаза мокрые, но от ветра ли? "Сколько сигарет ты выкурил после смерти близкого? Сколько раз пытался покончить с собой? А пытался ли вообще? Как тебе удавалось смириться с произошедшим? А может, тебе и вовсе было плевать?" — Парень сел на край крыши. — "Я вот много раз… но мне так страшно… я знаю, что ты против, малыш Ян"…— Джисон чувствовал руки любимого на своей талии. Они всегда так сидели. Ян обнимал брюнета за талию и опускал свою голову на плечо тому. — Прекращай, Чонин… ты так далеко, но не можешь оставить меня… — тихо сказал парень, но почувствовал сильные объятия в ответ на его просьбу. — А ты неугомонный… Я брошу курить, но не сегодня, хорошо? — Парень и раньше баловался сигаретами, но Чонин всегда был против этого. Джисон резко обернулся, ведь он перестал чувствовать руки Яна на себе. "Обиделся? Ну ничего… придёт ведь снова"… — промелькнула мысль в голове. "Закат такой необычный", — рассуждал про себя Хан, смотря на закат. — Это так красиво. Когда солнце такое близкое, большое, багряно-красное, фантастически красивое. Чонин, ты стал морем или солнцем? Кем мне стать для тебя, чтобы каждый закат и рассвет проводить вместе? — Он вздыхает с улыбкой и поднимается. Время вернуться в комнату, ведь завтра всех студентов ждёт важный тест, который поможет в распределении стипендии. Хан вошёл в комнату и посмотрел на своего соседа — Чанбина. Комната небольшая, около 15–20 квадратных метров. Стены выкрашены в бледно-серый цвет, который должен создавать ощущение нейтральности, но из-за потёртостей и пятен выглядит скорее уныло. Окна выходят во двор, и через них проникает тусклый свет, особенно по утрам. В комнате ощущается запах пыли, дешёвого растворимого кофе и чего-то кислого — возможно, это запах маринованных яиц Чанбина. Две односпальные кровати стоят вдоль противоположных стен. Кровать Джисона застелена небрежно, на ней валяется несколько книг и пачка сигарет. На кровати Чанбина всё аккуратно заправлено, а на тумбочке рядом лежат учебники и конспекты. У каждого есть свой письменный стол, но на столе Джисона царит хаос: разбросаны бумаги, ручки, пустые банки из-под энергетиков. Один общий шкаф для одежды стоит у стены. Двери скрипят при открывании. В шкафу Джисона висит несколько черных рубашек и брюк, а также пара толстовок. В шкафу соседа Чанбина одежда аккуратно развешена по цветам. На двери висит табличка с именами двух проживающих здесь парней, написанная от руки. В углу стоит мусорное ведро, переполненное бумагой и пустыми упаковками от еды. На окнах висят дешёвые жалюзи, которые плохо защищают от света. — Зубрила… — недовольно произносит он и закрывает дверь. — Эй, судьёй быть нелегко, я должен учить то, что учат на уголовном и гражданском праве! — сказал парень, уплетая маринованные яйца и одновременно читая Конституцию. — Ты не добьёшься ничего, если будешь просто зубрить статьи. Максимум, ты будешь знать основы, но не суть. Применить тебе это будет нереально трудно, ведь каждый случай индивидуален. — Джисон, ты отличник! Как тебе удаётся знать всё, не сидя за книгами? — начал ныть старший с полным ртом еды. — Понимаешь, я просто знаю нюансы, а не основу. Поэтому я могу выиграть любое дело. Абсолютно любое. — Вау… — Со с восхищением смотрел на соседа, который прошёл к окну. На подоконнике стояла чашка с небольшим количеством жидкости. — Эй, ты хочешь это выпить? — неуверенно спросил Бин. Ему стало мерзко, и он свёл брови к носу. — Этому кофе всего три дня, не мешай. Занимайся своим делом и не лезь в мои. Как будущий судья — ты должен понимать, что за длинный язык и любопытство могут убить. — Боже, скоро ведь инсценированный суд… Как думаешь, кто будет участвовать и в каких ролях? Будет ли это суд присяжных? — задумался сосед. — Слишком много думаешь… — холодно отвечает Джисон. — Просто помоги мне немного, — прохныкал Со, устало смотря на книгу. — Дай сюда. — Хан забрал Конституцию и выбросил её в мусорное ведро. — Открой интернет, зайди на сайт университета… вот, видишь? Это записи всех инсценированных судов прошлых пяти лет. Сиди и смотри. — И всё? Нет-нет, ну тут же не всё, что нужно, — возражает Чанбин. — Тогда зубри из книги то, что уже устарело на сегодняшний день. С книгой тебе ни понять, ни выиграть, — хмыкнул Хан. — Ничего не устарело, — Со достал книгу из мусорного ведра и начал вытирать, затем бережно обнял. — Ты какой-то слишком мрачный сегодня. — А ты жрёшь до хрена. Всегда, — хмыкает тот и садится на стул. — Чанбин, вот, может, правда, поучишься у других студентов? — О чём ты сейчас говоришь? — Чанбин, заткнись и не мешай мне, — прозвучало грубо и со смехом. — Прекращай грубить мне, тогда я подумаю. Вот попадём с тобой на один суд, то я приму решение, что оно не будет в твою пользу, даже если ты будешь прав. — Не находишь это нечестным? — задаёт вопрос брюнет. — За такое и посадить могут, будь это настоящий суд, — Со задумался и начал успокаиваться. — Не будь ребёнком и просто выучи всё то, что я тебе дал, — говорит Хан, зевая.