ending of the weekend

Энид любила возвращаться домой после тяжелого рабочего дня. Работа в лаборатории никогда не была для нее чем-то особенным, хотя многие, узнавая о том, на какую специальность она выучилась, восторженно прижимали ладони ко ртам. «Ты такая молодец, Энид!», «Какая ты ответственная!» — слышать все это было, безусловно, приятно, однако они все и понятия не имели, как нелегко ей приходилось. Сегодня Энид поехала на работу, несмотря на выходной день, и завершила очередной этап порученного ей исследования. Вылезая из белого безразмерного халата, она с тоской думает, что это далеко не конец и что послезавтра придется возвращаться на то же самое место и становиться в ту же самую стойку раком. Вот они, прелести среднестатистического работника — обычного человека, который живет лишь за счет своего труда. Энид не исключение: она ничего не знает о личном бизнесе, не разбирается в криптовалюте и не является медийной личностью, зато имеет красный диплом после выпуска из химического университета и, в принципе, неплохую работу. Если не придавать значения минусам, то общая картина очень даже ничего такая. Сейчас Энид сидит в метро, вкрутив в уши наушники, и, не вникая в слова играющей песни, безучастно пялится на ряд пустых сидений напротив. Поздние возвращения не относятся к минусам — ей нравится эта особенная атмосфера, царившая в полупустых вагонах и на голых подземных станциях, будто оставленных людьми. Поезд со скрипом останавливается, а механический женский голос с холодком объявляет станцию. С трудом осознав, что это ее остановка и что надо поскорее выходить, пока тяжелые двери не захлопнулись прямо перед носом, Энид вскакивает с сиденья, прижимает к груди снятый с плеч рюкзак и идет к выходу. Около самых дверей ей приходится остановиться, потому что в вагон пожелала зайти далеко не трезвая компания студентов, состоящая из четверых парней и двух девушек. Она сторонится, участливо пропуская их и глубоко сомневаясь в том, что кто-то из них запомнит ее вежливый жест. Она сама не знает, зачем так поступает, ведь правила метрополитена гласят, что на остановке сначала должны выйти все желающие, чтобы освободить место заходящим. Но Энид сегодня переработала и слишком сильно устала, чтобы вступать с самой собой или уж тем более с кем-то в спор. Наконец-то выйдя из вагона, она по привычке озирается, ориентируясь, в какую сторону ей надо идти, и, натянув на плечи лямки рюкзака, направляется к нужной лестнице. Поднявшись по ней и с удовлетворением отметив, что на этом выходе практически никого нет, Энид шагает на эскалатор. Времени на поднятие много не уходит, и уже через несколько минут она стоит у входа на подземную станцию, с наслаждением вдыхая свежий воздух. После посещения метро кислорода постоянно не хватало, отчего голова Энид всегда пухла и слегка кружилась. Убедившись, что может идти и не спотыкаться о собственные подошвы, она двигается к своему дому. Мама с папой уехали восемь лет назад, когда ей исполнилось восемнадцать, и оставили дочери двухкомнатную квартиру. Не то чтобы она была не рада тогда, когда осталась совершенно одна и стала гордым обладателем личного убежища, однако Энид в студенческие годы приходилось изрядно попотеть, чтобы оплачивать не только свои мелкие нужды, но еще и квартиру с горячей водой, электричеством и прочими необходимыми, но такими вымораживающими и дорогими для студентки вещами. Энид хмыкает, вспомнив, как ей на целых три месяца пришлось отказаться от горячей воды, потому что она не сдержалась и спустила все свои деньги на концерт любимой тогда кей-поп группы. Было нелегко, но она смогла выкарабкаться. Сейчас же, по сравнению с насыщенным прошлым, ее жизнь спокойна и ритмична. Но и в ней порой случаются как приятные, так и не очень неожиданности. Серый непримечательный дом, в котором живет Энид, показывается из-за угла быстрее, чем следовало: Энид не успевает дослушать песню, заевшую недавно в голове и ставшую на этой основе ее любимой. Тихо ругнувшись — не от настоящей обиды, а больше от усталости, она выдергивает провод из телефона, который автоматически отключает приложение, наматывает на руку проводные наушники и прячет получившееся компактное проводное кольцо в карман ветровой куртки. Подойдя к подъезду, она хочет зайти под козырек и начать вбивать код от входной двери, как вдруг глаза фиксируют до боли знакомую деталь во дворе, которой здесь не должно быть. Прямо у входа стоит изящно припаркованная черная машина. Не веря своим глазам, Энид подходит ближе и, увидев на капоте знакомую статуэтку в виде трехлучевой звезды, отливающую серебряным блеском, безошибочно определяет мерседес-бенц, принадлежащий не кому иному, как Уэнсдей Аддамс. Первой мыслью становится вынуждающая ухмыляться во весь рот радость, что Уэнсдей решила заехать. Второй и третьей — мысли о том, что у нее дома отвратительный бардак и что в холодильнике стоит одинокий соевый соус, к тому же, наверняка просроченный. Ох, Уэнсдей это не понравится… она никогда не одобряла небрежного отношения Энид к своему режиму. Энид широкими шагами возвращается к железной двери подъезда, быстро вводит знакомую с детства комбинацию цифр и под надтреснутое пищание замкá вбегает в полутемное и сырое помещение. Чуть не налетев на выдвинутый зачем-то в проход соседский велосипед, она поднимается по ступеням на третий этаж с такой скоростью, словно от этого зависит ее жизнь. Наверное, это в каком-то роде все же правда. Она тормозит у двери и возится с ключами, поспешно вытирая ноги о коврик. Если Уэнсдей приехала по делу, то события принимали очень плохой поворот: мало того, что Энид в данный момент отсутствовала, решив провести очередной выходной на работе, так она еще и развела мировой срач в квартире. Главное, войти в квартиру с опущенной головой, чтобы Уэнсдей не схватила его за горло. По крайней мере, хотя бы не сразу… Уэнсдей Аддамс — бывшая одноклассница Энид, и они знают друг друга как облупленных. Всю школьную жизнь, а именно до десятого класса, после которого Энид перешла в физико-химический класс, они враждовали, и Энид, если честно, терпела куда бóльшие унижения от Уэнсдей, нежели Уэнсдей от него. Бесконечные замечания, подколки, игнорирование — все это преследовало Энид на протяжении девяти классов. Когда она перешла, они стали реже видеться, и черноволосая красотка с тусклыми темными глазами исчезла из ее жизни, оставив после себя почему-то давящие чувства неполноценности и неопределенности. Энид тогда погрузилась в учебу с головой, запретив себе думать о прошедшем детстве, из-за чего на конец одиннадцатого класса до сих пор не имела друзей. Ей они были не нужны, ей была нужна только химия, домашний ноутбук с сериалами и выходные, которые она проводила исключительно с родителями. Такой звездной девочкой она осталась бы навсегда, если бы не заметила на выпускном вечере смутно знакомое лицо.

***

— Уэнсдей? Ты что здесь делаешь? — подозрительно прищурившись, спросила Энид. Она подошла к ней со спины, поэтому Аддамс немного вздрогнула, когда чужая ладонь внезапно опустилась ей на плечо. — Хочу спросить то же самое, — вкрадчивым тоном ответила она. Судя по ее безэмоциональному лицу, у нее опять что-то шло не так. Энид аж передернуло от бешенства. Ну почему она постоянно ходила с таким могильным лицом? Сложно было хотя бы разок улыбнуться, а не ходить гоблином и не портить и без того паршивое настроение другим? Энид не заметила, как последнее предложение произнесла вслух. Уэнсдей напряглась, успешно проигнорировав заданный вопрос. Хотелось провалиться сквозь землю от неловкости, но противное чувство вмиг испарилось, когда та вдруг подняла голову, по привычке заправляя черную прядь волос за ухо, и растянула тонкие губы в слабой, но уверенной улыбке. — Так я выгляжу лучше? Язык словно онемел, не желая шевелиться во рту и помогать выговаривать слова. Энид стояла неподвижно целую минуту, вцепившись пальцами в плечо Уэнсдей, и с трепещущим в груди сердцем смотрела на нее. Уэнсдей тоже не двигалась и, как назло, не убирала слабой улыбки с лица. Она даже не начала критиковать эту ситуацию. Неужели для нее происходящее не было чем-то… удивительным? Невозможным, в конце концов? Они обе будто замерли во времени и спокойно простояли бы так, наверное, вечность, но Энид ощутила острую потребность что-нибудь сказать. — Нет, ты все такая же чудаковатая. Но теперь хотя бы не как гоблин выглядишь, что для тебя уже победа. Уэнсдей поднесла ладонь ко рту и коротко хмыкнула в нее, выскальзывая из-под руки Энид. Та с явным сожалением отметила, что находиться на открытой площадке стало более неуютно, чем тогда, когда она стояла чуть ли не впритык к своей бывшей однокласснице и держалась за ее плечо. — Спасибо, Энид. Не могу не сказать, что и ты сегодня поставила рекорд. Ну, — увидев непонимающий взгляд, Уэнсдей чересчур охотно пояснила, — мы с тобой виделись последний раз на вручении аттестатов в девятом классе — на выпускной ты тогда не пошла, а после этого совсем пропала. Хоть ты и перешла в другой класс, ты все равно оставалась в нашей школе. Однако мне понятна причина, по которой ты избегала меня. К старому врагу подходить — такое себе. — Нет-нет, причина не в этом, — Энид вдруг почувствовала, как изнутри ее сгрызает червячок сомнения. Ей показалось несправедливым то, что сейчас Уэнсдей обвиняет только себя. — Я никогда не избегала тебя… просто… у нас расписание было разное, да и поговорить-то особо не о чем было. — Ясно… а знаешь, несмотря на то, что мы с тобой абсолютно не подходим друг другу, я скучала по нашим перепалкам. — Что? — Не пойми неправильно. И вообще, лучше забудь то, что я сейчас сказала, — она поправила и без того идеально сидящий пиджак и поспешным шагом направилась к крытой площадке, отведенной под ресторан. Сердце Энид ухнуло куда-то в пятки. Уэнсдей испытывала ровным счетом то же самое, что и она сама. Она тоже скучала по ней… в том, что тоска Аддамс была предназначена ее исчезновению, а вовсе не исчезновению подножек и странноватых прозвищ, Синклер не сомневалась. Вместо того, чтобы развернуться и уйти прочь, замяв все вялыми оправданиями и учебой, как она поступила в конце девятого класса, Энид улыбнулась, обнажив ряд белых зубов, и бросилась следом за Уэнсдей. На этот раз она не станет врать самой себе и наконец-то признается в том, что давно ее тревожит. — Уэнсдей, постой! — Энид пару раз неловко споткнулась о ровный пол, вызвав смех у проходившего мимо Тайлера, своего одноклассника с химико-физического, и, нагнав Уэнсдей у самого входа в ресторан, грубо развернула ее за плечи. — Мы не договорили! — А что тут договаривать? — та не изменилась в лице, даже не отреагировала на то, что Энид побежала за ней. Она будто знала заранее, что все так сложится. — Мы с тобой уже давно стали чужими людьми. Мы и близкими-то не были. Мы не друзья. — Согласна, пока что это так, — Энид прерывисто дышала: от резкого старта и быстрого короткого бега перед глазами встала стена черных мушек. — Но я хочу это изменить. Я тоже скучаю, правда. И очень жалею, что тогда решила все бросить и тупо уйти, но мои ошибки, думаю, можно оставить в прошлом, как и твои, и начать писать историю заново. — Типа неудачно получившийся сценарий? Черновик? — задумчиво уточнила Уэнсдей. Она с напускной серьезностью сверлила взглядом собственные лакированные туфли. Энид нахмурилась. — Ага. Переписать с черновика на чистовик, чтобы ровно и красиво было. Без всего лишнего в виде наших былых ссор, вытекающих из нелепых аргументов, взятых из воздуха. Она еще немного подумала, но так и не придумала, что можно было добавить. Оставалось лишь ждать ответной реакции. Энид почему-то была на все сто процентов уверена, что ей ответят. Расплывчато, скомкано, грубо, тихо, громко — но ответят. — Знаешь… — Уэнсдей умудрилась протянуть слово на полминуты, после чего подняла насмешливый, потеплевший взгляд на Энид. — Мне Ксавье задолго до выпускного по секрету рассказал, что в ресторане вип-ученикам будут предлагать закрытый список особых блюд. — Вип-ученикам? Это каким же? — переспросила Энид, не без интереса подавшись вперед. Аддамс медленно кивнула. — Если говорить коротко, то это все друзья Ксавье. Формально я вхожу в их число. А поскольку ты открыла счет моих друзей, став первой, то, я думаю, нам предоставят все, что мы захотим. Пойдешь со мной? Энид моргнула. Порой ей было чертовски сложно сдерживать слезы — она не упускала шанса поплакать на пару с мамой над фотокарточками с котятами, а тут такое. Уэнсдей свободно, без заплетающегося языка и дрожащих поджилок назвала ее своей первой подругой. И, черт возьми, это было так приятно. — Спрашиваешь еще? Конечно!

***

Энид не могла не улыбнуться, вспомнив, как запутанно она себя чувствовала — сначала без Уэнсдей, а потом рядом с ней. Им потребовался год, чтобы они окончательно признали друг друга и стали близкими, как говорила Уэнсдей, людьми. За тот год они, хоть и поступили в разные университеты, постоянно проводили время вместе, оставались на ночевки и привыкали к подобным переменам. Только через два полных года оба поняли, что зашли в своей дружбе дальше, чем следовало бы. Однако никто не был против, и еще через несколько месяцев Энид и Уэнсдей стали для всех остальных парой. Сами они даже не признавались друг другу в любви — это стало понятно в какой-то определенный момент, и слова здесь были не нужны. Конечно, Уэнсдей осталась такой же колкой, а Энид упертой, но факт, что ни одной из них не надо было притворяться кем-то другим, чтобы любить, укрепил их чувства. Вытащив наконец многострадальные ключи из кармана, Энид отпирает дверь и тихонько перешагивает порог квартиры. Закрыв за собой, она удивляется: вместо неубранной квартиры и раздраженной Уэнсдей, сидящей на стуле в прихожей, перед ней предстает ангельской чистоты жилище с пустующим стулом и прекрасным ароматом отменной пищи, идущим из кухни. От этого изумительного сочетания запахов у Энид мгновенно текут слюнки, и она, стянув ботинки и куртку, проходит в кухню. Уэнсдей, одетая в повседневную футболку и доходившие до колен широкие шорты, стоит спиной к плите и с выражением полнейшего умиротворения на лице курит сигарету, стараясь выдыхать дым в открытое окно. Энид невольно останавливается, пораженный ее красотой. Казалось бы, что такого — девушка и девушка. Но именно эта ее расслабленность и величественность на фоне этой тесной кухни так восхищает и умиляет. Аддамс после университета устроилась в юридическую фирму и стала редким алмазом среди прочих работников, поэтому быстро поднялась по карьерной лестнице и стала востребованным прокурором. Она всегда, сколько раз Энид встречала ее с работы, выходила из здания фирмы с лицом, лишенным эмоций, и неживым взглядом. Это была совсем не та Уэнсдей, с которой Энид привыкла просыпаться по утрам. Поэтому всякий раз, когда видит свою возлюбленную расслабленной и умиротворенной, Синклер улыбается и в душе победно поднимает сжатый кулак. — Прости, — виновато улыбается она, нарушая гармоничную тишину. — Я не знала, что ты приедешь… — Ничего, я не злюсь на тебя, — Уэнсдей, похоже, совсем не удивляется тихому приходу Энид. Они привыкли друг к дружке до такой степени, что каждая могла узнать другую даже по дыханию. — Как дела на работе? — Все путем. Скоро закончу свое крайнее исследование, осталось только дождаться результатов финальной экспертизы и заполнить документы. А у тебя? Хоть мы в среду и виделись, но я успела соскучиться по твоей недовольной мордочке. — Хм… — Уэнсдей отводит взгляд, тщетно пытаясь скрыть подступившее смущение. Энид мысленно приписывает себе жирный плюсик. — У меня намечается новое дело, поэтому я пока не могу рассказать ничего интересного. Зато скажу то, что ты успела развести здесь мощный срач. Как ты это делаешь? Мы же как раз-таки в среду здесь вместе убрались. — Хехе, ой… — с растущим стыдом смеется Энид, чтобы хоть как-нибудь разрядить обстановку. Уэнсдей недовольно морщится и жестом подзывает ее к себе. Когда та подходит, она отводит в сторону свою руку с сигаретой и впивается в ее губы требовательным поцелуем. Энид прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом родных губ, разбавленным нотками дорогого сигаретного табака. Но Уэнсдей, стоит Энид попробовать просунуть язык между ее сжатыми зубами, сразу разрывает контакт, с укором посмотрев на покрасневшую девушку. — Поверь, ухаживать за своим домом легче, чем кажется. Надо лишь не лениться класть вещи на те места, откуда ты их взяла. Для тебя это уже будет… победа. Отстранившись от Энид и мягко боднув ее плечом, чтобы не мешала, она проверяет содержимое кастрюли и сковородки, стоящих на включенных конфорках. Потянув носом, Уэнсдей удовлетворенно кивает, тут же выключает огонь и, не мигая, смотрит на отошедшую Энид. — Я приготовила тебе поесть. Здесь, — кивок на кастрюлю, — борщ, а тут, — указательный палец направляется на сковородку, — гречка с мясом. — А мясо с фруктами? — расстроенно вздыхает Синклер, за что сразу получает едва ощутимый подзатыльник. — Я не мультиварка. Скажи спасибо за то, что уже видишь. Я не сильна в готовке, но, кажется, в этот раз у меня неплохо получилось. Энид знает, что Уэнсдей не любит возню на кухне. Она слишком хорошо знает это. Поэтому сейчас Аддамс, стоящая на фоне приготовленной ею еды и бормочущая что-то себе под нос, является самой прекрасной картиной, какую Энид когда-либо видела. Исключая те моменты, когда Уэнсдей раздевалась перед ней, словно нарочно демонстрируя свое идеальное тело. — Спасибо тебе. Что бы я без тебя делала, — Энид широко улыбается и будто бы светится изнутри. Уэнсдей не может не улыбнуться в ответ, и хотя ее улыбка не столь широка, в животе Энид взлетает стайка бабочек. Ей начинает казаться, что они действительно наполняют ее — настолько реальный звук шелеста десятков нежных крыльев щекочет уши. — Не думаю, что ты бы расстроилась, если бы я внезапно исчезла, — фыркает Уэнсдей больше веселым, чем обиженным тоном, но для Энид эта фраза становится сигналом. Ей достаточно сделать всего лишь шаг, чтобы оказаться рядом с ней, и она его делает. Приблизившись, Энид кладет руки на узкие бедра возлюбленной, вжимается в них, ясно намекая на свои следующие действия. Уэнсдей не отстраняется, только вздыхает, сымитировав (в этом Энид не сомневается) собственное нежелание, тушит сигарету о край пепельницы и, обхватив ладонями ее лицо, властно завладевает ее губами. У Синклер от нахлынувшего возбуждения подкашиваются ноги, и она, поддавшись порыву слабости, ложится на Аддамс всем телом, придавливая ее к плите. Та реагирует мгновенно и перемещает руки на ее талию, заботливо придерживая и не давая упасть. Энид, все еще вжимающаяся пахом в бедра Уэнсдей, ощущает ее жар, бегущий по телу и концентрирующийся в одном месте. Им следует переместиться в спальню, однако Уэнсдей не спешит стряхивать Энид с себя и вести на кровать. Неизвестность только сильнее распаляет ее, поэтому она не спорит и старается считывать малейшие изменения в настроении возлюбленной, чтобы в любой момент понять ее желание. Проходит несколько секунд с того момента, как они соединяются в поцелуе, и Уэнсдей решает подключить к процессу свой язык. Ее язык бесцеремонно проникает в рот Энид, и она поддается его напору, расслабляя челюсть. Плотно прилегающие друг к другу рты не позволяют дышать всей грудью, да и кипящая в жилах кровь не дает сидеть на месте, поэтому они довольно скоро разрывают глубокий поцелуй. С подбородка Энид течет слюна, которую Уэнсдей заботливо стирает пальцем. — Пошли, — шепчет она, коснувшись губами уха. Уши всегда были чувствительной зоной Синклер. Та выдыхает, сдерживая стон, и следует за нетерпеливой девушкой, тянущей ее за руку. Добравшись до спальни, Уэнсдей первой принимается стягивать с себя футболку. Ее движения, как и она сама в целом, скоординированные и плавные, из-за чего Энид часто шутила, что за нее поборолись бы многие стриптиз-клубы. Та всегда негодовала — впрочем, неудивительно. Они ведь и правда совсем не изменились со школьных времен. Энид и моргнуть не успевает, как Уэнсдей встает перед ней, полностью обнаженная, и по-балетному разводит руки в стороны, будто показывая себя. Черт возьми, она, наверное, и покрутилась бы по своей оси, если Энид тоже не принялась бы неуклюже, но быстро раздеваться. Отбросив брюки и рубашку куда-то в сторону и не озаботившись об их дальнейшей судьбе, она подцепляет застежку лифчика и нарочито медленно расстегивает ее. — Не выводи меня, — выплевывает Уэнсдей, прежде чем развернуть Энид спиной к себе, зубами вцепиться в несчастную застежку и самостоятельно стянуть мешающую ткань. — Что ты… — Энид не сдерживает вздоха, слетевшего с губ, потому что Уэнсдей, обхватив губами один из обнажившихся сосков, с легкостью опрокидывает ее на простыни. Энид сопротивляется ей везде, но не в постели, потому что помнит, что здесь главная Уэнсдей. Уэнсдей с тихим чавканьем отрывается от первого соска, чертит языком мокрую дорожку до второго и накрывает его мягкими губами. С ее распущенных волос, сегодня не заплетенных в две длинные косички, срываются капли воды. Из-за их природного черного цвета Энид только сейчас поняла, что Уэнсдей успела принять душ до ее прихода. Ее пробирает новый поток сладостной дрожи. Не хочется нарушать столь хрупкую атмосферу и тянуться к тумбочке, чтобы достать смазку. Обычно они не используют ее, но иногда хочется не тратить время на долгие прелюдии. Потемневшие до абсолютной черноты глаза Аддамс задают немой, но ясный вопрос. И он до того понятен, что Синклер чуть ли не выкрикивает ответ на него. — К черту, — стонет она, подаваясь бедрами вперед. — Сделай мне приятно. Уэнсдей довольно усмехается в ответ на такую просьбу. Уж с такой-то просьбой она никогда не откажет своей девочке. Энид улыбается, но совершенно другой улыбкой, не той, которая на постоянной основе освещает ее лицо. Такая улыбка предназначается только для Аддамс. Впрочем, та никогда не высказывала претензий по этому поводу. Наоборот, Энид думала, что той она даже нравится, и, кажется, снова оказывалась права. — Я не могу отказать тебе, ты же знаешь. Ловкий прохладный язык касается внутренней стороны бедра, вырисовывая на чувствительной коже одной Уэнсдей известные узоры. Она двигается плавно, но не дает времени на передышку, поэтому Энид сдавленно стонет, разрываясь изнутри от распирающего удовольствия и комкая носками простыни. Руки Уэнсдей разводят ее ножки настолько широко, насколько позволяет растяжка Синклер, и девушка несколько мгновений любуется красотой лежащей под ней возлюбленной. Всклокоченная и еле переводящая дыхание Энид вызывает нехилую волну собственного возбуждения, но Уэнсдей умеет держать себя в руках. Она дождется своей очереди, а пока ей нужно порадовать свою родную девочку. Примкнув губами к влажной и горячей плоти, Аддамс издает короткий стон — ей всегда нравился ее вкус. Энид, кажется, уже немного не в себе, однако мнение Уэнсдей меняется, когда тонкие руки требовательно наматывают на пальцы ее волосы и вдавливают лицо в промежность, жаждая более тесного контакта. Уэнсдей покорно посасывает клитор, иногда спускаясь ниже и запуская язык внутрь Энид. Та каждый раз содрогается, но все еще держится и не говорит заветных трех слов. Им некуда торопиться, поэтому Уэнсдей, не отрываясь от дела, разворачивается на сто восемьдесят градусов, помещая их тела в позу шестьдесят девять. Энид с охотой притягивает ее бедра ближе к себе и фактически насаживая на свой язык. Изо рта девушки вырывается довольно неприличный стон — ее возлюбленная, к легкой зависти Уэнсдей, более ловко обращалась со своим языком, но вот в чуткости явно уступала. Аддамс резко повернулась, возвращаясь в предыдущую позу, и ввела сразу два пальца по основание проксимальных фаланг. Энид с выдохом выгнулась, когда она простимулировала ее горячие стенки кончиками пальцев. — Добавь еще, прошу… я хочу, чтобы ты была глубже. Хочу ощущать, как ты меня наполняешь. Уэнсдей стремительно исполнила просьбу Энид, добавив еще два пальца. Теперь в стройное тело вбивалась почти вся ее рука. Она трахает ее с таким остервенением, словно этим хочет показать, что Энид всегда будет принадлежать ей. Грубость в сочетании с мягкостью и постепенное ускорение — они никогда не могли иначе. Их отношения из-за этого напоминают электрические разряды. Они достаточно слабые, но зато бьют стабильно. Энид протяжно, не стыдясь никого и ничего, стонет, и эти сексуальные хрипы грозятся окончательно сорвать Уэнсдей крышу. Наверное, из-за борьбы горячей страсти и холодного рассудка, разворачивающейся в голове, она не замечает, как свободной рукой начинает дрочить себе. Синклер держится за оголенные и мокрые от пота плечи Аддамс, сжимая кожу до красных пятен. Ей всегда нравился их вид на бледной коже Уэнсдей. Все-таки ты оказалась совсем другой, Энид. Рука выскальзывает из податливого тела с громким звуком, и это доводит Энид до точки кипения — она с приглушенным вскриком кончает. Уэнсдей собирается добавить еще руку, чтобы тоже кончить, но шлепок по костяшкам пальцев, доставшийся от возлюбленной, заставляет ее возмущенно хмыкнуть и отдернуть от себя обе руки. — Ты чего? Я вообще-то тоже хо… — Я сама, — мягко, но беспрекословно перебивает Энид и, приняв более удобную позу, звонко присасывается к пульсирующему клитору. Одного движения хватает, и Уэнсдей кончает под собственный протяжный всхлип. Энид победоносно смотрит на нее снизу вверх, положив голову на острый лобок. Один-один. Неужели они продолжают соревноваться даже сейчас, когда прекрасно понимают, что не могут ничего с этого получить? — Я рада, что ты тогда набралась смелости сказать мне. — На выпускном? — машинально отвечает Энид, восстанавливая дыхание. — Какая догадливая… — Уэнсдей аккуратно поднимается с кровати и потягивается. — Я повторно в душ. — Ага. Энид продолжает лежать на спине и через некоторое время слышит, как душ в ванной комнате взрывается мощным потоком воды. Сейчас Уэнсдей тщательно вымоется, после чего пинком отправит в душевую и ее. Через час начнется криминалистический сериал, продолжение которого обе ждали целую неделю, и девушки сядут с борщом и гречкой напротив телевизора. О нет, они не отлипнут от экрана, по крайней мере, до тех пор, пока не закончится запас еды. Уэнсдей в таком случае (а еда точно закончится) заворчит, обвинит Энид в чрезмерном чревоугодии, но потом молча закажет суши. Синклер наконец-то найдет повод достать из холодильника соевый соус и будет чертовски довольна собой.