Это у нас семейное!.

В главном штабе Штрайткрафте Первого Рейха было тихо как на кладбище. Весь фронт замер в ожидании приказа, приказа о наступлении. Крауштадт раскололся и, впустив в свои стены первые отряды солдат империи, подарил командованию надежду на тактическую победу в зимней компании. Все знали что радоваться рано, поэтому сосредоточенно ждали приказа от императора. Хотя некоторые особенно самоуверенные уже сверлили дырки под новые звёзды. В кабинете сто тринадцать было оживлённо. Подчинённые оберста Трабера уничтожали выданные из архива папки с документами, попутно сортируя личные дела командующих штурмом Крауштадта. За тем чтобы никто ничего не перепутал, сощурив глаза, следил гаупман Нойманн, закутавшийся в шинель. Он, сидя на месте оберста, перебирал папки и ехидно комментировал их содержимое. — Оберст-лейтенант Гуго фон Гайбург, внучатый племянник кайзера! Комбриг пятой штурмовой бригады! — буквально пропел Нойманн и с теплотой посмотрел на склонившихся над столом адъютанта и прапорщика. Они ловко отделяли дела покойников от ещё живых полевых командиров. В этом им также помогали редкие гости кабинета — денщик оберста Адлер и его же ординарец-шофёр Курт. Гора из папок и бумаг медленно, но верно таяла, в отличие от снега. За окном стоял лютый мороз, он-то и вскрыл Крауштадскую оборону. Судя по сводкам с фронта, у панычей просто замёрзли все пулемёты и винтовки - в итоге, приступ удался и имперцы взобрались на позиции гешпанцев. В кабинете же стояла тёплая семейная атмосфера смешанная с запахом эрзац-табака. Все курили, пытаясь сбить навязчивый голод. — Эльза, а ведь оберст тебе таки проспорил! — вдруг заметил Нойманн и, начав сворачивать новую «козью ножку», горько рассмеялся. Адъютант пожала плечами и, затянувшись, поправила его: — Ну, мы спорили на полное возвращение города, а не на удачный приступ, так что, десятка, пока что деньги при герре Кёниге… — Вообще это чудо, я уж думал, этой зимой всё кончится! — скривился Курт и, погладив парализованную часть лица, добавил: — Что на нынешнее время три лимона? Ну пообедать в «Элефанте», а дальше что? — А дальше вновь спорить! — прыснул Адлер и, хромая направился к печке-буржуйке, сжимая в руках большую пачку папок. Гаупман и адъютант с прапорщиком, переглянувшись, хрипло засмеялись. Курт, нахмурив правую бровь, бросил: — Пока деньги не закончатся! — Ну-ну, комрад, старшина-ординарец! Всё не так плохо! — улыбнулся Нойманн и начал загибать свои три пальца на правой руке, — Во-первых, дров у нас полно, во-вторых, всё это можно и есть, ну и в-третьих, слава Богу, электричество дали! — Это поезд с лузитанским углём приехал, вот и дали! — проворчал Курт и, всё-таки улыбнувшись, продолжил собирать «мёртвые» личные дела в одну пачку. — Про лузитанский уголь не знаю, а вот то что в продмаге лузитанское пиво и рульку выбросили это правда! — серьёзно заметила адъютант. Прапорщик Клаус, услышав это, облизнулся и, побледнев, протяжно затянулся. Его худое лицо медленно из бледно-синего становилось бледно-зелёным. — Давайте не о еде, — произнёс Адлер, тоже бледный, как смерть. — Тогда давайте о начальстве, наш старик — святой! — ухмыльнулся гаупман, желающих спорить с ним не нашлось. Все задумчиво подняли глаза на висевшее над окном распятие. Оберст был не без греха, но то, что они были до сих пор живы - была его прямая заслуга. Адъютант, взглянув на наручные часы, заметила: — Святой освободится только к вечеру, у них там совещание генштаба с императором… — Вот, представляете себе? Наш старик с самим помазанником Божьим за одним столом! — протянул Ллойд и, отложив самокрутку, со вздохом серьёзно заметил: — Ему бы в отпуск, он из сил выбился, пока с Крауштадскими снабженцами и штабом армии воевал… — Это точно, — озабоченно согласилась адъютант, придавив окурок к дну пепельницы. — Я бы на месте фельдмаршала Фрица его лечится отправил, — прохрипел Клаус, докуривая окурок. — Ему бы просто поспать, — вздохнул Адлер. — Чем он в машине по пути в штаб и занимается, — подытожил Курт, опустив правую часть рта вниз, лицо его наконец стало симметричным и грустным. Все глубоко вздохнули, повисло молчание. В эту минуту дверь отворилась. Все машинально повернули головы. На пороге стоял мужчина в штатском. Он бесцеремонно зашёл в кабинет и, помахав рукой, с отвращением заметил: — Ну у вас и накурено! — Пардоньте, — на руанский манер сказал гаупман и, поднявшись, салютовал. — Слава Кайзеру! — Слава! — лениво откликнулся незваный гость и, внимательно осмотрев присутствующих, поинтересовался: — Где я могу найти оберста Кёнига фон Трабера? — Представьтесь для начала! — бдительно заметил Нойманн, выходя из-за стола и направляясь к мужчине в штатском. Тот, осклабившись, смерил гаупмана презрительным взглядом и, вытащив из внутреннего кармана паспорт в белой обложке, гордо представился: — Майор разведки «Шильд» Максимилиан фон Олленберг! Денщик с ординарцем испуганно сделали вид, что заняты своим делом. Прапорщик отвернулся к окну. Гаупман же, не стушевавшись, внимательно изучил документ и, повернувшись к товарищам, обратился к адъютанту: — Обер-лейтенант, где у нас герр оберст сейчас? — Там же, где и император, герр гаупман, — невозмутимо ответила Эльза, с интересом рассматривая майора, было в его лице что-то необъяснимо знакомое и одновременно незнакомое, хотя, вот что точно было, так это мерзкое превосходство и презрение к нижестоящим. — Ясно, — разочарованно протянул майор и, закашлявшись, брезгливо поинтересовался: — Как вы тут дышите? — Как все, через нос, — невинно вытянув лицо, проговорил гаупман и, подровнявшись, вновь салютовал и сказал: — Герр майор, если у вас срочное дело к герру оберсту, вы можете оставить ему письмо или устное сообщение! Под мою ответственность… — Увольте, мне нет дела до этого старого чёрта, — выдавил из себя майор, зажимая нос. Тут уж на него посмотрели все подчинённые оберста. Гаупман нарочито удивлённо округлил глаза и спросил: — Зачем же вы тогда пришли, герр майор? — Посмотреть, как тут у него дела. Это у нас семейное! — усмехнулся майор и, вызывающе, как бы вдобавок, бросил: — Не изменился старый Кён! Не изменяет ни жене, ни себе, как раньше подбирал на улице побитых калечных животин и уродов, так и нынче! Денщик с ординарцем зло зыркнули на майора исподлобья, прапорщик многозначительно скомкал в почерневших пальцах окурок, гаупман нахмурился, адъютант же и ухом не повела. Сверкнув своим единственным красным глазом, она закурила новую сигарету и заметила: — Герр майор, дела семейные, по уставу, надо решать за стенами военной части, и уж тем более штаба Штрайткрафте. Герр оберст никогда не рассказывал, что у него брат в разведке, служба не знает родственников знаете ли, а разведка дело секретное… Лицо майора вытянулось, он явно не ожидал такого наглого ответа. Натянув на лицо презрительную улыбку, он, смахнув с плеча пыль, с снисхождением произнёс: — Дел у меня с ним никогда не было и не будет, а проведать родича, у нас не возбраняется! Конечно, он не рассказывал, старина Кён вообще предпочитает молчать о своей большой дружной семье, глубоко пустившей корни в Штрайткрафте! Карьерист хренов! — Так значит вы брат нашего оберста? — с интересом спросил гаупман, сделав самое доброе выражение лица, на которое способен бывший фронтовик. Нойманн, не стесняясь, повторил за адъютантом и тоже закурил. Майор, скривив лицо, прошипел: — Сводный, хотя, если точнее, никакой! Я, как граф Олленберг, не желаю иметь ничего общего с этим жалким юнкерским отродьем! — Ваше право, но однако как похож! — расплылась в улыбке адъютант и, отойдя от двери, тут же открыла портсигар перед озлобленными денщиком, ординарцем и прапорщиком. Те дружно закурили, они поняли, что это очередной виток того дурдома, который постоянно сопровождал их начальника. — Похож-похож, герр майор, вы просто одно лицо с герром Кёнигом! — улыбнулся гаупман, выпуская в сторону майора целый клуб дыма. Максимилиан, с ненавистью смерив военных взглядом, прорычал: — Раз так, передайте герру оберсту привет от меня и скажите — что я вернулся из Тарева! — Обязательно, — кивнул Нойманн. Майор, козырнув, хлопнул дверью. Все выдохнули. Первым голос подал денщик оберста: — И что это была за хрень? — Провокация от разведки, — пожал плечами гаупман, возвращаясь в удобное кресло оберста. — У нашего оберста большая семья, — ухмыльнулся правой стороной лица Курт и многозначительно добавил: — И всё чокнутые, только он нормальный! — Вырожденцы, — вздохнул Клаус и, рассмеявшись, заметил: — А здорово вы это придумали, герр Нойманн! Мы его выкурили — буквально! — Идея не моя, благодарите нашу Элизабет! — скромно сказал гаупман и нервно захохотал. Все молча смотрели, как он кашляет и смеётся, со стороны это смотрелось жутковато. Наконец, закончив, Нойманн, выдохнул и заметил: — Дурдом-ромашка! — Это вы ещё его отца не видели, — хмыкнула Эльза, глаз её сиял чистой ненавистью. Все чувствовали, что она была готова пристрелить наглого пришельца. То, что она сдержалась, вызывало у товарищей облегчение в одном флаконе со страхом. Все представили, о ком она может говорить с такой холодной иронией. — Я думаю, все понимают, что геру оберсту мы о нашей маленькой шалости ни слова не скажем, — нарушил молчание гаупман. Все дружно закивали. — Нечего герру Кёнигу о всяких грубиянах знать, даже если они его братья! — горячо заметил Адлер и авторитетно добавил: — Знаем мы всех этих сводных, двоюродных, мало ли с кем там его папаша водился! А у оберста только два родных брата — Густав и Эдвин, оба блестящие юнкера-офицеры! — Да и те, как видите, в штаб не сильно стремятся, — усмехнулся Курт и упрямо добавил: — И всё равно, он единственный нормальный человек в этом дурдоме! — Мы и не спорим, хотя привычкам, если верить этому Максику, он и вправду не изменяет! — улыбнулся Нойманн и, тепло посмотрев на товарищей, мягким бархатным голосом с предыханием добавил: — Вы представьте — юный герр Кёниг подбирает на улице кошку и несёт домой, к нам в штаб! — А у нас дурдом! — упрямо перебил Курт. — К гадалке не ходи! — звонко и страшно рассмеялась адъютант.