Léon, le misanthrope

      Рене читал мне вслух Беккета.       Он сидел вполоборота на подоконнике у открытого настежь окна, а книгу держал на вытянутой руке, и во всей его позе было столько дешевой театральности, что блевать хотелось. Непременный бокал вина стоял рядом, дополняя вульгарный антураж, как и вонючая пепельница. Рене курил, дым затягивало в комнату, и он стоял в душном воздухе слоями.       Господи, помилуй! Триста страниц постмодернистской чуши про сумасшедших мужиков, ждущих какого-то дегенерата. Мучительная скука, изматывающая! Я хотел было заснуть, но мне мешал дым и дрянные потуги Рене читать пьесу на разные голоса, это было pathétique.       Вечно его тянуло на такую пижонскую литературу, где смысл и сюжет или размывались выспренными, пафосными деталями, или отсутствовали вовсе. Маркес, Пруст, теперь Беккет. Нет, я ничего не имею против авангардистских экспериментов, они бывают забавны, но во всем нужно знать меру! Попробуйте рассказать друзьям историю, состоящую сплошь из экивоков, символизма, фарса, десемантизации и прочего дерьма — вас отправят в сумасшедший дом, но если вы напишите так книгу — ууу, высоколобые бездельники будут носить вас на руках! А эти библейские мотивы? Авторы подобного, с позволения сказать «искусства», суют их всюду, как паршивая кухарка лавровый лист!       Ради справедливости надо заметить, что Рене, как мне кажется, сам не слишком-то ценит подобное, скорее просто хвастается своей начитанностью. Вот зачем, спрашивается, читать книгу вслух? Для меня? Вряд ли. Он знает, что я терпеть такого не могу. Нет, тут что-то другое — не иначе как красуется перед кем-то! Небось внизу на улице мадам Дюбуа поливает свои цветочки, вот этот фанфарон и раздувает щеки — мол, какой я весь интеллектуальный, утонченный, романтичный. Полюбуйтесь на меня, мадам «третий размер». Ха-ха! Так и хотелось спихнуть его с окна во двор.       Когда от сизой горечи паршивых сигарет уже стало щипать глаза, я не выдержал и улизнул из дома. Рене, увлеченный пустыми диалогами, даже не заметил. Что же — тем лучше, не хотелось его обижать. Наши отношения подразумевают партнерство, но я сегодня не в ресурсе.       — Bon soir, Лион, решил прогуляться? — пышногрудая мадам Дюбуа с садовой лейкой придержала мне дверь.       — Привет, красавица! Знаешь в чем разница между милой кокетливостью и вульгарной жеманностью? Не знаешь. Впрочем, ты не виновата, что природа наделила тебя такими выдающимися признаками млекопитающего.       — Как сегодня душно!       — А ты попробуй не так туго затягивать корсет!       На улице и правда было нечем дышать. Долбаная жара плавила асфальт на тротуарах, и вечер нихрена не приносил прохладу. Я старался идти в тени деревьев, но закатное солнце сделало их тени узкими, и эти полосы расчертили мне путь — полоса темная, полоса светлая, полоса темная…       Туристические путеводители вам нагло врут. Париж летом ужасен. Он смердит людским по́том, забившейся канализацией, гнилыми фруктами с рынка Рю Муфтар. Из подвалов тянет тухлятиной, у баров воняет дешевым пойлом и мочой. А петуньи! Вы знаете, как пахнут эти вездесущие петуньи? Как труп, сбрызнутый одеколоном! Гадость.       Я остановился перевести дух в открытом кафе на улице Арбалет. Его дневные завсегдатаи уже перебрались в питейное заведение через дорогу. Тамошний хозяин наливает гостям в долг. Бедняга. Он не зает, что местные дегенераты давно уже живут каждый день как последний, и отдавать кредиты им не с чего.       Кстати, о Рене. Он сидит без работы уже третий месяц, и это начинает не лучшим образом сказываться на нашем быте. Дома полно нестиранного белья — нет денег на прачечную. Хозяйка не приходила убираться уже две недели, потому что Рене задолжал ей за прошлый месяц. А сегодня утром на завтрак не было молока! В конце концов, он должен понимать, что я не готов нести тяготы бедности поровну. Он сам пригласил меня к себе, значит, должен крутиться и обеспечить всем необходимым.       Молоденькая официантка с тоскливым лицом стала переворачивать стулья, закрывая кафе. Бросает на меня красноречивые взгляды. Понял, лапочка, понял. Ухожу.       Она мне улыбнулась. Ну надо же! Эх, детка, я всё вижу в твоих грустных глазах: в них усталость и разочарование. Вижу, как наивная деревенская девочка, собрав небогатые пожитки, в нарядном платьице едет учиться в Париж. Как много надежд и восторга в её юной глупой головке! Но что это? Вижу, первый же год выдался не таким сказочным, как рисовало её провинциальное воображение. Общежитие оказалось вонючей дырой, деньги кончились, и вот, уже приходится подрабатывать, чтобы снять убогую комнатку. А университет… На кого ты там учишься? Бакалавр искусств? Право? Религия? Не могу разобрать, слишком грустные глазки… Святое Семейство! Актриса? Ох, детка, ты оказалась глупей, чем я думал. Ну какая актриса, с твоими-то внешними данными… Всё, всё, ухожу! Не надо на меня сердиться. Что там написано у тебя на фартучке? «Sylvie»…       Вроде бы становится прохладней. Начинает темнеть. Слава богу.       Угол Арбалет и рю Клод Бернар. У ресторана «Cabinet» начинают собираться проститутки. Как же невероятно от них пахнет! Омерзительная сладкая смесь пота и гниющей помойки. Стыдно, но я ничего не могу с собой поделать: мне нравится. Вдоль спины бежит электрическая дуга, я специально прохожу поближе, чтобы вдохнуть их пошлый воздух полной грудью.       — Милашка!       — Какой хорошенький! Иди к нам?       — Спасибо, девочки. В другой раз. Жу-жу, Мо-мо, мадам Тюльпан, давно не виделись! Шикарный фингал, Изабель, тебе идет.       За яркими вывесками темные провалы — переулки. В них полно грязи и крыс, в них шорохи и перевернутые мусорные баки. Вот в том, самом темном, неделю назад нашли сутенера со вспоротым брюхом. Были жандармы. Были люди из сюрте. Километры желтой полосатой ленты. Пол и стены скребли и терли криминалисты. Вкрутили трехсотваттные лампы. Коммунальщики вымыли асфальт и убрали мусор.       Теперь всё по-старому, словно ничего и не случилось. Фонари выбиты, мусорные баки перевернуты. Поразительно: город, подобно живому существу, заживляет свои раны — здесь должен быть темный опасный проулок и здесь будет темный опасный проулок, что бы не случилось.       Я чту законы городской природы и писаю на углу. Проститутки смотрят — ну и пусть.       В голове проясняется. В горле не стоит больше затхлый вкус прокуренной комнаты. Я иду домой.       Уже стемнело. Улицы светлы от неоновых вывесок и фонарей. Их свет яркий, но резкий. Тени от такого света только чернее.       Город вечером оживает. Днем все прятались от жары по квартирам или под навесами кафе, одинокие прохожие лениво ползли в тени домов, а теперь все выбираются подышать и проветриться. Ночные бабочки подтягиваются на свои места, приветствуя друг дружку своими кукольными именами. Выходят на улицы местная шантрапа в пиджаках, с подбитыми ватой плечами, праздные гуляки, мальчишки, продавцы сигарет, жители ближайших домов. Со многими я знаком.       Мужчины и женщины с глазами усталыми и равнодушными — для них вечерняя прогулка просто привычный ритуал. Подростки со взглядами хитрыми и суетливыми — у этих похоть и жажда жизни еще крепко сплетены с тягой к смерти и разрушению, лучше держаться от них подальше. Старики — дырявые сосуды, с вытекающей энергией и мудростью — хватаются за каждый божий день и божий вечер, как утопающие за соломинку.       Девяностолетняя мамам Фонтан вылезла на балкон, как личинка из трухлявого пня. Знаменитая мадам Фонтан — душа района. В кружевной ночной рубашке и нелепом чепце. Божий одуванчик. Ха! В прошлом году я убил канарейку в её дворе — боже, сколько было криков! Она ругалась как пьяный шахтер! Портовые шлюхи не видели за свою жизнь столько грязи, сколько сошло тогда с языка милой старушки.       Заметила меня. Щурится. Старая дрянь, чуть не заставила Рене надеть на меня ошейник с колокольчиком! Черт с тобой.       Вообще-то, я хотел зайти к Ми-ми. Не то чтобы я на что-то рассчитывал, но стоило её проведать. Отметиться. Так, на будущее… Но сегодня мне сбил всё настроение месье Сэмуэл Беккет.       В квартире уже посвежее.       — Ты пришел? Прости, дорогой, я накурил тут. Увлекся. — Рене хватает меня за лапы и прижимает к себе.       — Увлекся, как же. Распушил хвост перед этой Дюбуа, и, между прочим, зря! Ты не в её вкусе. Ты неудачник, Рене. Она спит с мясником с улицы Вокелен, какие у тебя против него шансы!       — Скучная книга.       — Да, Рене, твои авторы не ищут старые смыслы и не пытаются создать новые. Они бегут вовсе от всякого смысла! Почему тебе такое нравится? Может быть, потому, что твоя жизнь тоже не имеет смысла?       — Не сердись, мой котик. Я сбегал в лавку на углу и взял тебе говяжьей печенки.       — Святые угодники! Неужели проблеск разума в твоей пустой голове? Полегче! Хватит меня тискать. Пора тебе жениться, приятель. — Упираюсь лапами ему в грудь.       Рене несет меня в кухню, по пути распихивая ногами коробки с барахлом. Боже, как быстро квартира зарастает грязью!       — Так и быть. Познакомлю тебя с той юной официанткой. Как её звали? Сильви. От неё вкусно пахнет, тебе понравится! Вдвоем вы потянете аренду этой халупы, и она заставит тебя навести, наконец, порядок!       — Я тебя люблю, дорогой!       — Ладно. — Нехотя примаюсь за печенку. — Я тебя тоже.